Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

сумел ответить ничего, кроме того, что он останется на земле и завтра. Он сказал: «Понял», — и остался, и на другой день опять работал у чужого хвоста; я записал его фамилию в лист отдельной строкой, без пояснения, чтобы она там просто была.

Левый сапог у меня в тот день повело, и повело неровно, и он так и остался горбом на подъёме, и я ходил в нём до ноября.

* * *

Лист я писал в ту ночь, при коптилке, и за рекой было светло.

Свет шёл снизу, с той стороны, ровный, без вспышек, и по потолку землянки от него ходило пятно, которого никогда не бывает от лампы. За водой ходили в темноте, и было слышно, как на переправе всю ночь работают моторы.

Я сел писать, потому что больше делать было нечего, и потому что если бы я не сел, то сидел бы просто так.

Первое, что я сделал, — вычеркнул строчку, которую написал не думая. Строчка была: «машина в бою лучше Яка».

Она была правдой на вертикали и неправдой на всём остальном, и главное — её нельзя было ни проверить, ни спросить, ни положить куда-нибудь, кроме как в разговор.

Вместо неё в листе осталось четыре записи и два вопроса.

Первая. На высоте от трёх до четырёх с половиной набор показался лучше, чем на Яке. Проверял я один; Горелов сказал то же самое, но своей цифры не назвал. Мерить было чем — высотомер и часы, — я не мерил, потому что было не до того, и поэтому запись стоит первой и стоит с оговоркой.

Вторая. Мотор держит попадание, которое жидкостный не держит: один цилиндр разбит, машина дошла и села. Один случай. Не норма.

Третью я переписывал четыре раза, и вот почему.

Сначала я написал так, как думал в кабине: ведомый обязан говорить вслух раньше, чем увидит, а не когда увидит.

Потом вспомнил, что у ведомого нет передатчика, что у второго ведомого его тоже нет и что завтра он не появится.

Строка была правильная и невыполнимая, а это хуже, чем неправильная: неправильную вычеркнут, а невыполнимую будут читать и не выполнять, и все привыкнут.

В листе осталось другое. Ведомый показывает машиной, потому что говорить ему нечем; ведущий смотрит на него не тогда, когда вспомнит, а на каждом развороте, и это его работа, а не любезность. Проверяется вопросом: на каком развороте вы последний раз видели своего ведомого.

Четвёртая. Жара. Через сорок минут в кабине человек работает хуже, чем через десять, и дело тут не в терпении. Сколько именно хуже — не знаю, мерить нечем.

Пятое я записать хотел и не сумел сформулировать так, чтобы это можно было проверить: что человек, вышедший из боя по режиму, привёл машину, а человек, оставшийся, привёл её же с превышением и двенадцатью лишними минутами поиска. Из этого следовало что-то важное, но выходило либо про храбрость, либо про трусость, а мне не нужно было ни то ни другое.

Первый вопрос: сколько на самом деле весит преимущество в наборе, если за него платят обзором назад.

Второй вопрос я записал последним, и был он не о машине.

Он был такой: что из сегодняшнего дня годится в бумагу, а что не годится ни во что.

В бумагу годилось всё, кроме того, что я видел, уходя. А из этого не следовало ни одной строки — ни для завода, ни для программы, ни для кого. Я просидел над этим местом дольше, чем над всеми четырьмя записями вместе, и не написал ничего, и оставил пустую строку. Впервые за год пустая строка не была честнее полной. Она просто была пустая.

Часов в одиннадцать я вышел и нашёл Бакулина у машины. Он спал сидя, спиной к колесу, и проснулся сразу.

— Ты на развороте что-то говорил. Губами.

— Говорил. В шлем, себе.

— Что?

— «Горит».

— Что горело?

— Всё, — сказал он.

К полуночи пришёл Горелов и сел напротив, не снимая планшета.

— Пиши пятую.

— Что?

— У меня на пробеге отпустил замок хвостового колеса. Хвост сел.

Я положил карандаш.

Четырнадцатого августа этот самый замок отпустил на второй машине, на земле, при работе мотора. Ту машину загнали, узел сняли и увезли. Мы записали в формуляр как временное и решили, что это её беда — брак одного экземпляра, найденный вовремя.

— На твоей?

— На моей. Сегодня. Второй раз за месяц и на другой машине.

— На гонке до этого было?

— Не было. Ни разу. Я гонял её трижды.

— Я сегодня трижды ловил себя на том, что жду отказа, — сказал он погодя. — Не дождался. А сел — и хвост сел вместе со мной.

Мы сидели и молчали.

Он ушёл, а я дописал.

Пятая. Замок хвостового колеса отпускает после боя. На гонке не повторяется — значит, на гонке это не вылезает. Или мы не умеем смотреть.

Глава 13

«Режим»

Замки сняли с двух машин и положили рядом на ящик, и первое, что я сделал, — придумал причину.

Причина была одна на оба случая: она объясняла, почему на гонке ничего не видно, и позволяла написать одну строку вместо двух. Я успел её произнести вслух и уже открыл тетрадь, когда Горелов положил ладонь на страницу.

— Сколько у нас случаев?

— Два.

— Значит, у нас два случая. Не причина.

— У них общее. Четыре признака.

— И три различия.

— Различия могут быть случайными.

— Могут, — согласился он. — А могут быть тем, что мы ищем. Ты этого не знаешь, и я не знаю.

— Тогда мы вообще ничего не напишем.

— Напишем. Два случая и семь строк, из них три — про то, чем они не похожи.

Таблицу завели в две графы: что сходится и что нет. Тетрадь была служебная, по боевой подготовке звена, — своих на фронте я не заводил и другим не советовал.

Мы просидели над двумя замками весь вечер двадцать девятого и всё утро тридцатого. Лампу поставили в ящик боком, чтобы свет падал в узел, а не в глаза; к третьему часу пальцы перестали чувствовать резьбу, и я стал считать витки глазами, отчего дело пошло вдвое медленнее. Смазка на снятых замках пахла кисло, как старое ведро, и запах этот держался в землянке