Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

писал, что стоял на земле и смотрел, как заходят свои, и что один раз ему показалось, будто у товарища беда, и он побежал; и что побежал зря: беда была в другом месте. И что с земли всё видится не так, как с воздуха, и он теперь это знает.

Внизу приписка, тоже ни о чём: «На своих не гадай. Свои поймут и молча».

Я прочёл это трижды. Ерохин не мог написать прямо и не написал: у них наш знак прочли снаружи как повреждение, кинулись не туда, и кому-то в это время не помогли.

Горелов прочёл и сказал, что нам это ничего не даёт, пока мы не увидим сами. Отдельного горючего на проверку нам никто бы не дал, поэтому её повесили на то, что и так было в плане: девятого Горелов облётывал машину после замены мотора, и в этот облёт вписали три покачивания на круге, в условленные минуты.

Смотрели с трёх мест: от стоянки, сбоку от полосы и от землянок, по два человека на точку. Ветер тянул вдоль полосы и нёс пыль к землянкам, и та пара там весь час щурилась.

Перед этим мы полчаса спорили, кого ставить на точки, и спорили всерьёз, потому что от этого зависело всё: поставишь тех, кто летает, — они поймут по привычке; поставишь тех, кто не летает, — скажут, что не разобрали, и будут правы, а толку не будет.

Кончилось тем, что Горелов предложил ставить парами и вразнобой: на каждую точку один летающий и один нет, и записывать обоих отдельно, не давая им говорить между собой до конца.

— А если летающий скажет вслух?

— Тогда точка не в счёт, — сказал Горелов. — И мы это тоже запишем.

На одной точке так и вышло, и мы это записали.

От стоянки поняли оба.

Сбоку — один из двух.

От землянок не понял никто, и оба сказали одно и то же: машину ведёт, у неё что-то с управлением.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и первым отвернулся Горелов.

Внесли в план занятий ещё пункт: знак годится, когда его понял тот, кто с нами не летал, и смотрит не тот, кто придумал.

Чужого у нас не было. Своих читателей набиралось одиннадцать человек, и все одиннадцать выросли на одной площадке, из одних восьми занятий, и понимали друг друга с полжеста.

Горелов пошёл с этим к Карцеву, Карцев позвонил соседям, и на будущую неделю условились: они дадут двоих на полдня, мы им — своего механика на сутки. Механика Горелов назначил своего и мне об этом сказал уже после.

Я ничего не сказал. Он ничего не объяснил.

Десятого мы стояли в готовности на прикрытие. Наш час, наш квадрат, машины на старте.

Дали тревогу. Я был у машины, мотор уже работал, и я стоял на плоскости, когда пришло уточнение: цель прошла над нами и уходит на запад, к своим, и, возможно, вернётся.

Уходила она из нашего квадрата и в сторону от него. Догонять — значило сняться с назначенного места на четверть часа.

Я поставил ногу в кабину.

Горелов был на плоскости раньше меня. Он перехватил меня за плечо и не отпустил.

Он ничего не крикнул — при работающем моторе кричать бесполезно.

Он держал и смотрел.

Механик у консоли поднял глаза, увидел руку на плече и отвернулся к капоту.

Мотор работал. Времени было секунд десять, и все десять я потратил на то, чтобы понять простую вещь: пока я этого не произнесу, он меня не пустит, а произнеся, я останусь с этим один и уже никогда не смогу сказать, что меня послали.

Я сказал.

Горелов снял руку с плеча и отступил.

Ни «правильно», ни «зря» он мне не сказал.

Глава 14

«Желтая метка»

Я тогда всё-таки пошёл.

Прошёл на запад двенадцать минут, никого не догнал, ничего не увидел и столько же возвращался. Квадрат в эти двадцать четыре минуты никто не тронул, и это был худший из возможных исходов: он ничего не доказывал ни мне, ни Горелову.

Если бы через квадрат кто-нибудь прошёл, я был бы виноват и знал бы в чём. Если бы я догнал и сбил, был бы прав. А так осталась только пустая дыра в двадцать четыре минуты, из которой каждый мог вынуть то, что ему нужно, и мы оба вынули.

Горелов на земле сказал одно слово: «Записал?» Я записал: ушёл, подтвердил, вернулся, за время отсутствия в квадрате происшествий нет. Пять строк и никакого вывода.

Соседи пришли пятнадцатого, вдвоём, на полдня, как договорились через Карцева. Оба оказались мотористами, и Горелов сперва хотел отказаться, а потом сказал, что так даже лучше: если поймут они, поймёт кто угодно.

Их поставили на два места — от стоянки и от землянок, — и Горелов на облёте показал знак четыре раза, в разные минуты, не сказав им заранее, сколько раз покажет и что именно они должны увидеть. Спрашивать их условились так: не «поняли ли вы знак», а «что делала машина», — потому что на первый вопрос человек отвечает то, чего от него ждут, а на второй отвечает то, что видел.

От стоянки насчитали три раза из четырёх.

От землянок — два, и оба раза не то: в первый раз «крен, вроде повреждён», во второй — «валилась и выправлялась». К концу тот, что стоял у землянок, спросил, всё ли у нас в порядке с лётчиком.

Неделю мы проверяли на себе и неделю получали обратно то, что сами же и вкладывали.

— Значит, знак негодный, — сказал Горелов.

— Знак хороший. Читатель плохой.

— Нет. Знак, который надо объяснять читателю, — негодный.

Меняли мы его два вечера, сидя на ящиках у левого крыла, потому что в землянке было не продохнуть, а тут тянуло с реки. Чертили прутиком по земле, стирали подошвой и чертили заново, и к концу второго вечера земля у крыла была вытоптана до пыли на два шага в каждую сторону.

Вышло у нас не движение, а место.

Всякое движение можно спутать с бедой. Машину качает от плохого управления, от очереди в плоскость, от порыва, от растерянности. А положение спутать нельзя.

Первый вариант Горелов зарубил через минуту, едва прочитав.

— Ведомый и так меняет сторону. На каждом развороте. Ты этим знаком половину вылета говоришь «выхожу».

Он был прав, и это