Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Дописывали мы её вдвоём и дописали до трёх условий сразу: переход делается на прямой; после перехода ведомый на новой стороне держится и не возвращается; и если рядом есть вторая пара, её ведущий переходит тоже. Одновременность и была тем, чего нельзя сделать нечаянно.

Двадцатого те же двое приехали второй раз — за своим человеком, которого мы им отдавали, — и заодно посмотрели новое. Показали им два раза, с разных мест, и оба раза оба сказали одинаково: «Перешли налево. Двое». Один добавил: «И чего?»

Механика мы отдали, как договаривались, и он вернулся через сутки злой; донесение с новым знаком я подал через Карцева, и оно вернулось с пометой «принято к сведению», которая не значит ни «утверждено», ни «отклонено». Руднев, уезжая, сказал, что бумага с такой пометой жива ровно до тех пор, пока её кто-нибудь выполняет.

Жёлтую метку я увидел восемнадцатого, во втором вылете за день.

Жёлтое у них у всех. Жёлтая полоса вокруг хвоста, жёлтые концы крыла снизу, у многих жёлтый низ капота — это как раз обратное примете: по жёлтому они у себя своих и узнают.

А у ведущего этой четвёрки полоса вокруг хвоста была нанесена от руки и нанесена плохо: узкая, с перекосом вниз к правому борту, и снизу она не смыкалась — оставался просвет пальца в три.

Такую я уже видел. Под Москвой, в декабре, и не однажды. Один раз — с двухсот метров.

Двести метров — это когда видно шов на капоте и то, что краска у среза положена в два слоя и второй лёг неровно.

Я тогда не запомнил ни номера, ни того, что делала машина. Запомнил полосу, и запомнил не потому, что решил запоминать, а потому, что она была кривая, а всё остальное на той машине было аккуратно, и глаз зацепился за несоответствие.

Горелову я рассказал про это в тот же вечер, и рассказал скверно: получилось, что я узнаю человека по кривой полосе, а это, если сказать вслух и при третьем, звучит как выдумка.

— Ты понимаешь, что это не проверяется? — спросил он.

— Понимаю.

— И что если я это запишу, у нас в листе появится первая строка, которую нельзя проверить руками?

— Понимаю.

Он подумал и записал. Но записал не так, как я рассказал.

Он написал: «Отмечено: у ведущего четвёрки полоса вокруг хвоста нанесена от руки и снизу не смыкается, просвет около трёх пальцев. Наблюдал Соколов, дата, высота. Совпадение с декабрём под Москвой — предположение Соколова, проверке не подлежит».

Последние четыре слова он вписал отдельной строкой и подчеркнул.

— Вот так это можно оставить, — сказал он. — А так, как ты рассказывал, — нельзя.

Машина была другая. Полоса — та же.

Это и было единственное, что я мог из этого вынуть: не самолёт, а рука. Человек, который сам красит себе уставную полосу и второй год кладёт её одинаково криво.

На развороте я дважды передвинул ногу на педали, устраиваясь поудобнее, чего не делаю никогда, и второй раз поймал себя за этим сам.

Прежде всего я проверил себя: не хочу ли я, чтобы это был он. Оказалось, хочу. Проверять после этого стало проще.

В донесение я записал следующее: четвёрка, высота, время, направление; у ведущего хвостовая полоса нанесена от руки, узкая, с перекосом и незамкнутая снизу; манера захода — двумя парами с разрывом по времени; то же сочетание наблюдалось на московском направлении в декабре сорок первого. Ни фамилии, ни части, ни утверждения, что это тот самый человек: у меня на это не было ничего, кроме памяти.

Горелов прочёл и спросил, зачем я вписал декабрь.

— Затем, что это может пригодиться.

— Кому?

Кому — вопрос был не ко мне.

— Тебе не кажется, что ты его себе выдумал? — спросил он через день, между двумя другими вопросами, как спрашивают о деле. — Полос таких мало, но они есть. И заходят из-под солнца все.

— Кажется.

— Тогда почему не вычеркнул?

— Вычеркнуть — тоже вывод. Данных на него у меня ровно столько же, сколько на обратный.

— То есть ноль.

— То есть ноль.

Он потёр большим пальцем шов на перчатке, кивнул, и мы оставили декабрь в донесении, а рядом приписали, что совпадение может быть случайным. Приписку эту я потом видел переписанной чужой рукой в чужой бумаге, и в чужой бумаге она стояла первой строкой.

* * *

Двадцать первого нас подняли восьмёркой.

Задача была та же: квадрат, высота, время.

Первые двадцать четыре минуты не было ничего: мы ходили над квадратом восьмёркой на своей высоте, солнце стояло справа и сзади, внизу шла баржа и оставляла за собой длинный расходящийся след, и я успел трижды проверить строй и один раз поймать себя на том, что перчатка ползёт по гашетке.

Потом они пришли.

Четверо. Выше и сзади. Разошлись сразу.

Пара пошла на нас. Пара осталась наверху.

Я довернул навстречу. Разошлись без стрельбы.

Вторая пара сверху не пошла. Ждала.

У Мещерякова пошла стрелка головок.

Сказать он не мог: передатчика на его машине нет.

Он открыл юбки и убрал режим. Это видно снаружи.

Стрелка не пошла вниз.

Тогда он показал. Показал старым знаком.

Качнулся. С креном. На выход.

Смысл дошёл не сразу и не до всех.

Потом отвернул вправо и вниз, к берегу.

Мещеряков уходил. Один. Из строя.

Сектор его остался открытым на четыре секунды.

Верхняя пара пошла в эти четыре секунды.

Пошла не за ним. Пошла в его сектор.

Бакулин был ближе. Бакулин закрыл.

Он успел ровно настолько, чтобы его увидели.

Их ведущий отвернул, не открывая огня.

Отвернул. Так отходят, когда узнали то, за чем шли.

Тогда я обрадовался.

Мещеряков ушёл на посадку и сел.

Мотор у него оказался исправен, а врал прибор: стрелка стояла на красном при холодных головках, и механик нашёл это за десять минут, снял, заменил и положил старый на ящик, где тот пролежал до конца недели, потому что выбросить его никто не решался.

Я записал так: выход из строя двадцать первого произошёл по неисправному прибору. Мещеряков стоял рядом, пока я это писал, и дождался, когда я поставлю точку.

— Пишите, что я вышел, — сказал он.

— Вы вышли по показанию.

— Показание врало, а вышел я.

Я вписал обе строки, и его,