Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

На столе у него лежали две стопки. В левой — заводской отчёт, пришедший в ответ на тот, что Руднев увёз в сентябре. В правой — наши полевые листы за июль, август и сентябрь, все, вместе с зачёркнутым, вместе с четвертушками и вместе с той таблицей в две графы, которую заводской старший подшил себе, а копию оставил нам.

Девятого сентября вышел приказ, установивший, что считать боевым вылетом истребителя, и до нас он дошёл в середине месяца, и читали мы его вслух, всей группой, два раза подряд, потому что с первого раза никто не поверил, что там написано именно это. По приказу вылет на сопровождение засчитывается тогда, когда те, кого сопровождали, выполнили задачу и не потеряли никого от истребителей противника, — то есть по тому, дошли прикрываемые или нет; и это было ровно то, о чём мы с Гореловым писали в своих листах с июля, только написанное не нами и не для нас.

Про прикрытие наземного объекта в приказе не было ни строки.

Я тогда сказал Горелову, что это и есть наше место: сопровождение сосчитали, а нас — нет.

— Не радуйся, — сказал он. — Раз не сосчитали, то и спросят потом как захотят.

— Садитесь. Смотрите сюда.

Он положил рядом два листа, выровнял их по нижнему краю и подчеркнул в каждом по одной строке. Оба листа были сложены одинаково, вчетверо, и сгибы на них совпадали до миллиметра: их везли сложенными вместе, и везли давно.

В заводском отчёте, в сводке по замечаниям частей, значилось: «отмечены случаи самопроизвольного отпускания замка хвостового колеса; причина — нарушение регулировки при сборке; указания даны». В нашем листе за август по тому же поводу стояло другое: три случая, четыре совпадения, три различия, причина не установлена, третий случай снимает общий признак.

— Что из этого правда? — спросил Левшин.

— Наше.

— Почему?

— Потому что у них написано «причина», а у нас — «не установлена». Причины не было ни у них, ни у нас. Разница в том, что они это скрыли, а мы нет.

Он покачал головой медленно, как качают, когда сказанное — половина правды.

— Нет. Разница в том, что у них указания даны, а у вас нет. Их бумага что-то меняет на заводе завтра. Ваша не меняет ничего и нигде. — Он помолчал. — Я не говорю, что они правы. Я говорю, чего вам это стоит, и хочу, чтобы вы это знали, прежде чем будете писать дальше.

Я сказал, что знаю.

— Не знаете. Вы думаете, что заплатите один раз. Вы будете платить каждый раз.

— А если платить не буду?

— Тогда через год у вас в листах будет стоять «причина установлена» там, где она не установлена, и вы сами перестанете отличать одно от другого. Я это видел. Не у вас.

Потом он придвинул третий лист, чистый, и попросил меня написать причину, по которой третьего октября склад остался без прикрытия на семь минут. Я написал одну: неверный расчёт времени смены — двенадцать минут вместо девятнадцати.

— Мало. Пишите вторую.

— Вторая есть, и она моя. Я взял чужую норму и не спросил, откуда она.

— Вот и пишите: недостаточная требовательность ведущего.

— Это не то.

— Это ровно то, что вы сказали.

— Нет. Я сказал, что не спросил про норму. А «недостаточная требовательность» — это не причина, это графа. В неё через год спишут всё, чего не считали, и мою норму в том числе.

Я держал карандаш и не писал, и молчание это длилось столько, что за окном успели запустить мотор и почти сразу выключить его снова. Мне было двадцать два года, я сидел напротив человека, который зимой вытащил меня из полка и который был тогда единственным, кто вообще меня слушал, и он сейчас просил у меня самую малость: одну строчку, которую пишут все.

— Не буду.

Приказать он мне не мог: он был из другой инстанции и не мой начальник, и мы оба это знали. Знали мы и другое: если он захочет, я никогда об этом не узнаю, потому что узнавать будет нечего.

Левшин отложил карандаш.

— Хорошо. Тогда вторую впишут без вас, и я даже скажу вам какую. Напишут, что старший лейтенант Горелов увёл четвёрку на смену, не согласовав времени. Он уводил, он и ответит.

— Он уводил по расчёту, который делали двое.

— В бумаге этого не будет. В бумаге будет фамилия того, кто увёл.

Я подумал и всё равно не написал, и это было самое трудное, что я сделал за ту осень.

Левшин смотрел на меня, наверное, полминуты.

Потом он позвал Горелова, и Горелов пришёл и встал у притолоки, не садясь.

— Старший лейтенант. Условие второго захода в этом звене чьё?

— Моё.

— Хорошо. Тогда я так и запишу: условие старшего лейтенанта Горелова. Одна фамилия, коротко и без объяснений, кому что принадлежит. Вам это зачтётся, у вас звание.

Горелов посмотрел на меня.

— А порядок записи?

— Порядок записи в такую строку не влезает. Либо одна фамилия, либо два абзаца и вопросы наверху, чей это, собственно, порядок и почему он не приказ.

— Тогда два абзаца.

— Вам это стоит зачёта.

— Стоит. — Горелов не переменил положения рук. — Запишете одну фамилию — я буду поправлять всех, кто это повторит. При вас и без вас. И поправлять буду, пока не поправлю.

Левшин записал два абзаца.

* * *

Донесение он писал сам, четыре вечера, и на пятый показал мне последнюю страницу, а первые три не показал.

На последней странице было вот что.

Что группа держится в назначенном районе плотнее тех, с кем её сравнивали; что работа велась одной группой, девять лётчиков, три месяца, и что за такой срок и на таком числе людей вывода для всех частей не делается; что группа дважды за проверку удержала место, потеряв возможность атаковать, и это подтверждено докладами трёх человек, опрошенных порознь; что в тот же вылет объект был оставлен без прикрытия на семь минут по неверному расчёту времени смены, и что иных причин, кроме расчёта, установить не удалось.

Дальше стояло:

«Рабочее условие, применённое в звене, принадлежит старшему лейтенанту Горелову. Порядок записи и раздельного счёта причин