Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

— Давай ручку на себя, — приказал Горелов.

Тяга пошла легко. Я дождался крайнего положения и ответил:

— Есть, — ответил я ему из тумана.

— Теперь от себя, — скомандовал Горелов.

Так мы прошли всё управление. Потом Горелов вылез, а механик закрыл лючок и провёл по кромке пальцем. Палец стал мокрым.

— Первая, — сказал Горелов.

— Первая, — подтвердил я.

На второй ручка пошла туже. Горелов сразу отпустил её и позвал механика. Тот наклонился к открытому лючку, потрогал тягу ногтем и сказал, что прихватило.

Лёд был не белый. Он лежал в шарнире прозрачной коркой, и увидели мы его только потому, что под ногтем он треснул.

— Откуда он взялся? — спросил Горелов.

— Лючок оставался открытым.

— Я вижу, что был открыт. Откуда лёд?

Механик вытер ноготь о рукав.

— Морось набилась внутрь.

— Записывай, — сказал Горелов.

— Чего записывать? Видно же.

— Сейчас видно. А когда ручка не пойдёт, видно будет только, что она не пошла.

Горячую воду принесли в чайнике. Механик отогрел тягу и шарнир, а потом мы трое вытирали их насухо ветошью, нарезанной из списанного чехла. Пока сушили одну сторону, на другую садилась морось. Кусок намокал, его бросали под ноги и брали следующий, пока последний не остался сухим. Тогда механик втёр смазку и сам сел в кабину.

После смазки ручка пошла свободно.

— Вторая, — сказал Горелов.

Я не ответил. Счёт у меня уже сбился: первую машину я запомнил как первую, а вторую — как первую со льдом.

— Машина какая? — спросил Горелов.

— Вторая машина, — ответил я.

— Тогда почему молчишь?

— Всё ещё думаю про приказ.

— Не думай о нём. Следующая.

На третьей лёд лежал под другим открытым лючком, в другом шарнире. Его нашли сразу: тяга не дошла до края на три пальца. Механик не стал её трогать и пошёл за тем же чайником.

— Две машины со льдом, — сказал я.

— Две, — сказал Горелов. — И не девять, пока не проверили.

Оставалось ещё шесть. На каждой Горелов садился в кабину, а кто-то один смотрел снаружи по открытому лючку; потом менялись, потому что руки не держали. У одного из механиков трещина на большом пальце разошлась, и он обмотал палец полоской от того же чехла, затянул зубами и пошёл к следующей.

На четвёртой ничего не нашли. Механик сказал «чисто» и потянулся закрывать лючок. Горелов остановил его.

— Что здесь чисто? — спросил Горелов.

— Всё под лючком, — ответил механик.

— «Всё» — это что под лючком?

Механик показал на открытый лючок обеими руками.

— Тяга ходит. Шарнир сухой. Льда нет.

— Вот теперь можно писать: чисто.

Механик закрыл лючок сильнее, чем было нужно. Потом вернулся и открыл его ещё раз, чтобы проверить, не перекосило ли. Не перекосило.

На машины, где ничего не находили, уходило не намного меньше времени, чем на первые три: после двух прозрачных корок слово «чисто» перестало значить, что ничего не видно. Теперь оно означало, что два человека довели каждую тягу до края и увидели каждый шарнир.

Один из механиков не выдержал.

— Мы их с семи часов смотрим.

— В семь приказа не было, — сказал Горелов.

— В семь часов ещё всё видно было.

— Вот и запишем, что в семь видели. А утром спросят про девять.

— Значит, к утру и смотреть.

— К утру проверять будет поздно.

Механик сказал, что к утру лёд может сесть опять. Горелов ответил, что может, и поэтому сейчас лючки надо закрыть и отметить, какие два узла отогревали. Повторять полный осмотр утром было бы некогда, но к двум лючкам можно было послать по человеку. Два лючка Горелов обвёл в тетради карандашом.

На пятой я уже не слышал его вопросов целиком: прислушивался, не придёт ли ещё один приказ. Из землянки никто не звал.

— На себя, — сказал Горелов.

Я опять не ответил на первый раз.

— Андрей, ты меня слышишь?

— Ручку на себя, — повторил я.

К тому времени стемнело. Машины пропали в тумане по дальнюю кромку крыла, и каждая стояла отдельно, без соседней. От землянки доносился свет, но самой землянки не было видно.

Воду нашли на одной машине из последних. Когда показали слив из отстойника, Горелов спросил:

— Остальные?

— Чисто.

— Эту кто заправлял?

Ответили ему не сразу, и он переспрашивать не стал.

— При заправке не слили, — сказал я. — Так и писать.

— Кто не слил?

— Не знаю.

— А пишешь что?

— Что не слили.

— Это не причина. Это фамилия без фамилии.

Механик сказал, что вода могла собраться конденсатом, если бак стоял неполным. Другой сказал, что её могли не слить при заправке. Первый спросил, кто это видел. Второй ответил, что кому-то всё равно придётся отвечать. Горелов выслушал обоих и закрыл тетрадь, ничего не записав.

— Так не пойдёт, — сказал один из них. — К утру спросят, откуда.

— Спросят, — сказал Горелов.

— И что я им скажу?

— Что не знаешь. Как и мы.

Механик отвернулся и пошёл закрывать лючки. Прав он был в воде или нет, этого мы тогда не знали. Прав был в другом: к утру с него спросят.

Горелов открыл тетрадь и написал: «вода в отстойнике, причина не установлена; вероятно, конденсат при неполном баке».

— Вероятно? — переспросил я.

— Вероятно.

— А если не он?

— Тогда мы не соврали. Мы написали «вероятно».

— Зачем тогда писать его вообще?

— Чтобы завтра искали воду, а не человека.

Он поставил точку. Механик, который спорил с ним, подошёл и прочёл через плечо. Ничего не сказал. Только забрал чайник и пошёл относить его к землянке.

Последний лючок закрыли в половине восьмого. Горелов пересчитал отметки в тетради. Девять машин. Две тяги отогреты, высушены и смазаны. Из одного отстойника слита вода. Ни одной фамилии.

На краю тетради осталось темное пятно от его мокрой перчатки.

Ночью туман сгустился так, что от землянки до стоянки шли по натянутому шпагату, и шпагат этот протянул Дорохов, которому в тот вечер было нечего делать, потому что машины у него по-прежнему не было; он протянул его от угла