Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Я прочёл и спросил, зачем он оставил строку про девять лётчиков и два месяца.

— Затем, что его всё равно найдут. Лучше, чтобы нашли моё.

Он собрал листы и сказал ещё одно, уже стоя:

— Я вам зимой не верил. Вы это знали?

— Знал.

— Я и сейчас не верю до конца.

Он вынул из левой стопки заводской отчёт и положил его к нашим листам.

— Это оставьте себе. Мне он больше не нужен.

Отправлять или нет — решал не он.

Донесение он не отправил сразу.

Двадцать суток он просидел с ним в части, и за эти двадцать суток мы отработали девять вылетов, из них три ночью, и потеряли на посадке одну машину; лётчик уцелел; он ходил на разборы, всё время молчал и один раз поправил в чужом докладе число, которое поправил правильно. Что он делал с донесением всё это время, я не знаю; думаю, что ждал, не случится ли чего-нибудь, что заставит его переписать.

Ничего не случилось.

Тридцатого Карцев читал донесение сорок минут, при нас, не выйдя и не отвернувшись, дважды возвращаясь к началу, и за все сорок минут не проронил ничего; дочитав, он положил его на стол лицом вниз, придавил ладонью — тем самым движением, каким придавливал в сентябре наш лист, — и сказал, что поправлять не будет ни строки, в том числе ту, где про выборку.

— Вычеркнут выше?

— Может, и вычеркнут. Наверху сидят такие же люди, у них тоже сроки. Но вычеркнут они уже написанное, и это разные вещи.

Потом он назначил на тридцать первое ещё одну проверку — ту же задачу, те же два объекта, но чужую пару в составе.

Пару давали те же соседи. Уговорено это было ещё в середине месяца, на всякий случай, и на что он их выменял, я так и не узнал.

Условия он поставил вслух, при всех, и условий было два.

— Первое. Вводной им не будет. Получат порядок на листе за час и всё.

— Второе. — Он посмотрел на меня. — Если чужие не поднимутся по вашему листу или поднимутся и наделают, ведущего я сменю в тот же день. Ведущим идёте вы.

Горелов спросил, можно ли ему пойти в паре с чужим.

— Нельзя. Вы будете стоять рядом со мной и смотреть.

— А если я вижу, что он не понял?

— Тогда вы это увидите первым и ничего не сделаете. В этом и проверка.

Тридцать первого утро было ясное и холодное, первое по-настоящему холодное за осень; трава у полосы стояла в инее до половины десятого, и от машин на прогреве шёл пар, которого летом не было. Чужие прилетели в семь, на своих машинах, и порядок им дали в восемь, на одном листе, без единого объяснения.

Они читали его двенадцать минут. Один читал вслух, второй молча, и один раз тот, который молча, ткнул пальцем в середину листа и что-то спросил, а первый пожал плечами.

Что он спросил, мне не сказали. Спрашивать самому было нельзя: вводной им не будет, и я в это условие входил тоже.

Потом они разошлись по машинам, и я не знал и не мог узнать, что они поняли.

Левшин к тому времени должен был уехать: за ним пришла машина в восемь.

Он машину отпустил.

Он остался стоять у полосы, в стороне от Карцева, с чемоданом у ноги.

Шинель была не по погоде, и он это знал ещё первого, когда сходил с полуторки. От прогретых моторов шёл пар и уходил вбок, к землянкам, и иней на траве под этим паром сходил полосой.

Он стоял и смотрел, как чужая пара выруливает.

Глава 16

«Девятнадцатое ноября»

Восемнадцатого с утра сел туман, и к полудню стало ясно, что он не сойдёт.

Он лежал ровно, без движения, и полоса просматривалась на треть; дальний край поля угадывался только по тому, что там кончалась белизна и начиналась другая белизна, чуть темнее. Механики работали в нём с семи часов и к обеду вымокли насквозь, потому что туман был с моросью, и она садилась на металл плёнкой, которую приходилось стирать перед каждой работой; к вечеру у троих из четверых руки были в трещинах, а ветоши на площадке не осталось совсем, и её резали из списанных чехлов, чего в другое время никто бы не позволил.

В четвёртом часу пришёл приказ.

Приказ был короткий и странный: к утру иметь все исправные машины заправленными и снаряжёнными, готовность с рассвета, задач не ставится, из готовности не выводить.

Ни района, ни высоты, ни времени. Зачем — тоже ни строки.

Карцев прочёл его вслух и убрал в планшет.

— Вопросов не будет? — спросил Карцев.

Задавать их было бессмысленно: он знал ровно столько же, сколько мы, и это было видно по тому, как он читал — ровно, без остановок, как читают чужое.

Готовность с рассвета при тумане, который сел утром и не думает расходиться, — вещь бессмысленная сама по себе, и всякий, кто был на аэродроме, это понимает; значит, приказ писали на тот случай, если она переменится, и переменяться ей полагалось завтра. Прочесть это можно было в самом приказе, и, судя по лицам, прочли человека три или четыре, а вслух не сказал никто.

Приказ этот я перечитал четыре раза и на четвёртый стал читать не то, что в нём написано, а то, чего в нём нет.

Не было в нём срока. Не было слова «завтра». Не стояло вообще никаких чисел, кроме даты внизу.

Зато было слово «немедленно», и стояло оно там, где обычно ставят «при первой возможности».

Из этих двух вещей — отсутствия срока и присутствия «немедленно» — я вывел то, что вывел, и оказался прав, и по сей день считаю, что прав оказался случайно: те же два признака я видел в ноябре в приказе, после которого не случилось ничего.

Горелов пришёл в пятом часу и застал меня сидящим на нарах в шапке и в шинели, хотя в землянке было тепло.

— Ты чего сидишь? — спросил Горелов.

— Думаю про приказ, — ответил я.

— Не думай. Пойдём смотреть машины.

Мы начали с крайней машины. Горелов сел в кабину, я встал у открытого лючка, механик — рядом. В тумане