Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

землянки до второго капонира, привязав концы к вбитым в мёрзлую землю кольям, и наутро по этому шпагату ходили все.

* * *

Началось в семь тридцать.

Мы стояли у машин — заправленных, снаряжённых: одиннадцать человек и девять машин под чехлами. Никто не сидел, стояли все.

Звук пришёл с северо-запада, издалека, и был это не грохот, а ровный гул без пауз, и он шёл и шёл и не кончался.

Кто-то сказал «артиллерия», и ему никто не ответил.

Восемь минут. Двенадцать. Двадцать.

Земля под ногами не дрожала: слишком далеко.

Гул шёл на пределе слышимости, и его то относило, то возвращало.

Бакулин стоял, приоткрыв рот, чтобы лучше слышать. Так стояли трое.

На двадцать второй минуте до меня дошло, какое сегодня число.

Эту дату я знал всю жизнь и мог назвать её спросонья, и только теперь сообразил, какое сегодня число.

Стоял и считал минуты: двадцать шесть, тридцать.

Ничего из того, что я знал, в эти минуты не помещалось.

Ни где идут. Ни в каком часу. Ни какая площадка вокруг нас окажется завтра нужнее.

Я знал про фронты и не знал про свой аэродром.

Без десяти девять гул кончился. Разом, как отрезало.

Восемьдесят минут. Я засёк, потому что засекать было больше нечего.

Туман не сошёл. Ни к девяти, ни к двенадцати.

Полосу расчищали трижды. Летать было нельзя.

Ни нам. Ни тем, кто западнее.

К обеду пришло уточнение: готовность держать, задач не ставить.

К вечеру — второе: то же самое.

За день мы трижды прогревали моторы. По двенадцать минут.

Больше делать было нечего. Совсем.

Дорохов вымел землянку. Дважды.

Мещеряков перебрал планшет и разложил всё обратно.

Бакулин переписал набело три страницы, которые и так были набело.

Горелов сидел у полосы и смотрел в туман.

Морось садилась на плечи и не скатывалась.

К четырём часам шинель стояла на мне колом.

Мещеряков спросил, началось ли.

— Началось.

— Откуда знаете?

Я сказал, что не знаю, а слышу, как и он.

Он отошёл, не ответив. Он не поверил.

К темноте выяснилось, что за весь день я ни разу не подумал ни о машине, ни о листах.

Тогда я знал только, что мне холодно и что руки нечем занять.

* * *

Двадцатого началось у нас, и началось близко.

Ночь на двадцатое прошла так, как проходят ночи, когда все всё понимают и вслух не произносят.

Спали плохо. Двое не ложились совсем. Механики перебрали то, что уже было перебрано, и один из них к утру уснул сидя, прислонившись к колесу, и его не будили до подъёма.

В десять с минутами ударило с юга, и это было не то, что вчера.

Земля пошла по-настоящему, через подошвы, а в кружке на ящике вода шла кругами.

Бакулин смотрел на кружку и не отходил.

Вчера гремело за сто с лишним километров, и было слышно. Сегодня гремело своё.

К половине двенадцатого стихло.

Туман к этому времени поднялся до трёхсот метров.

Карцев объявил вылет. Задача пришла ночью.

Прикрытие. Но не объекта. Участка дороги.

Двенадцать километров грунта по левому берегу, на юг, к нижним переправам.

У объекта есть место, над которым надо быть. У дороги места нет.

Есть только длина, и вся она чужая.

Горелов взял лист и сел считать.

Я считал, куда мы можем дотянуть. Он считал, что у нас есть.

Исправных семь из девяти. На одной тягу за ночь снова прихватило, вторая на замене мотора.

Он вычеркнул половину моих предложений одной чертой.

— Что не так с первой половиной?

— Она про то, чего у нас нет.

— А вторая?

— Вторая про то, что есть. Её и оставил.

— Пойдём шестёркой. Две пары над дорогой, третья сзади, с превышением метров в полсотни. Выше не пойдёт никто: выше облако.

— Восьмёркой лучше.

— Восьмёрки нет. Есть семь, и седьмая останется на земле запасной.

— Мы можем дотянуть до перекрёстка.

— Можем. И вернёмся на пяти.

Он был прав, и я согласился с первого раза.

Взлетели в двенадцать ноль пять. Шли под облаком, низко.

Триста метров — это когда горизонта нет.

Слева серое, справа белое, внизу чёрное с белым.

Пятнадцать минут я держал курс по дороге, а ведомого — по концу его правой плоскости, и больше не видел ничего.

Дорога была забита. Наши шли на юг, к переправам.

Шли не колонной, а колоннами, одна в другой, с разрывами, с брошенным на обочине, с объездами по полю, и скорость у всего этого была пешая.

Я стал считать разрывы, потому что счёт занимал руки: строй держался сам, ведомый стоял где надо, и делать было нечего.

На восьмом разрыве я бросил считать, потому что понял простую вещь.

Того, что я сейчас видел, не брал ни один мой пункт — ни один за два года, — и описать это было нечем.

Всё, что я умел записывать, помещалось внутрь пары и внутрь четырёх минут, а внизу шло то, ради чего эта пара вообще поднималась, и графы под это у меня не было.

Колонна, потом разрыв, потом снова колонна.

Гусеничное вперемешку с конным.

На обочине лежала перевёрнутая полуторка, и её объезжали.

Она не помещалась в поле зрения.

Такого я не видел с сорок первого. Только тогда шли в другую сторону.

Их не было двадцать две минуты, а пришли они на двадцать третьей — четверо, с юга.

Увидел я их поздно: они шли на фоне тёмного, снизу.

Довернул. Дал очередь с большой дистанции, чтобы отвернули.

Отвернули. Разошлись двумя парами.

Одна пошла вниз, к дороге. Мы за ней.

Дальше было тесно. Облако сверху, земля снизу.

Двести метров рабочей высоты. Вертикаль отменена.

Ведущего я взял на пересечении. Взял грубо, с большим упреждением.

Промазал и понял это раньше, чем кончил очередь.

Он ушёл вправо и вниз, к самой земле.

Второй заход строил вслепую: его закрыло собственным крылом.

Нашёл на выходе, ниже себя, метрах в ста.

Дал вторую. Короткую, на полторы секунды.

Попал по мотору. Увидел, как отлетело что-то плоское.

Что именно — не разобрал. Записывать было нечего.

Он задымил и пошёл на запад, снижаясь.

Мещеряков пошёл за ним.

Я видел угол, с которым он пошёл: слишком крутой для этой высоты.

За ним было чисто. Он его добивал.

Внизу, под нами, шла дорога.

Горелов встал слева. Один. Без пары.

Знак был не мне. Знак был Мещерякову.

Мещеряков читал его