Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Я его не видел ни тогда, ни потом. Мне сказали только, что мы там есть.

Двенадцать бочек — это ничто, и семь минут — тоже мало.

А склад стоял там, где стоял, и его не было чем прикрыть.

Ни у кого, кроме нас. И нас там не было.

Разбор третьего октября вёл Карцев и вёл его сорок минут, и все сорок минут я просидел молча, потому что мне было велено молчать.

Молчать оказалось тяжелее, чем я думал, и тяжелее всего было в те четыре минуты, когда разбирали смену.

Горелов доложил честно: ушёл минута в минуту, вернулся через девятнадцать вместо двенадцати, причина — заправка.

Карцев спросил, почему заправка заняла девятнадцать.

Горелов ответил, что не знает.

Он действительно не знал: заправляли не его руками, он сидел в кабине и ждал.

И вот тут надо было спросить у того, кто заправлял, и никто не спросил: его на разборе не было и быть не могло, разбор — для лётчиков.

Я знал, что надо спросить. Я знал даже, у кого. И я молчал, и молчал по бумаге, которую сам же привёз.

Норму в двенадцать минут отменили через полгода и отменили не у нас.

Левшин на разборе полётов не присутствовал.

Он в это время сидел у себя и читал наши листы за июль.

* * *

Разбор Левшин вёл двое суток и вёл его не так, как я ждал.

Он не собирал нас вместе. Он говорил с каждым порознь, и первым позвал механика, потом Бакулина, потом Мещерякова, и только на второй день, после обеда, дошла очередь до меня; и все эти двое суток не сказал, хорошо мы летали или плохо.

При разговоре с механиком я оказался случайно: зашёл за своими листами и остался у двери, потому что уходить было неловко. В землянке горела коптилка и пахло сырой глиной и керосином, и от дыхания шёл пар: печку в тот день ещё не топили.

— Сколько приборов вы сменили за август?

— Четыре.

— Записали все четыре?

— Все.

— А писать в формуляр то, чего своими глазами не видели, приходилось?

Механик молчал секунд пять.

— Один раз. В июле. Записал со слов лётчика, что тот брал взлётный дважды, а сам не видел и не проверял.

— Почему записали?

— Потому что иначе строка пустая, а с пустой строкой формуляр не примут.

Левшин записал это себе и никак не оценил — ни вслух, ни лицом. Через минуту он спросил механика про пятое число, и я вышел.

Бакулина я не слышал: меня к нему не звали, и сам он мне ничего не рассказывал. Один вопрос он пересказал через неделю, между делом, у машины.

— Он спросил, кто мне это записал в упрёк.

— И что ты ему?

— Сказал, что никто.

— А он что?

— А он переспросил. — Бакулин затянул хомут и проверил рукой. — Три раза, и все три по-разному. Первый: «никто из командиров?» Второй: «а между собой говорили?» Третий уже совсем в лоб: «а сами себе записали?»

— И что ты на третий?

Бакулин помолчал дольше, чем нужно, чтобы вспомнить.

— На третий сказал, что записал.

Сам он к этому больше не возвращался, и я не спрашивал; а вопрос себе оставил и потом задавал его сам — не про Бакулина, а про всех, и всегда третьим по счёту, потому что на первые два человек отвечает быстро и мимо, и только на третьем начинает отвечать про себя.

Это был единственный приём, который я в тот месяц взял у Левшина целиком и без переделки, и много позже не разобрал, показывал он мне его нарочно или я подсмотрел.

Пятое сентября было до девятого, и только это было в нашу пользу. После девятого — после того, как вылет стали засчитывать по тому, дошли ли прикрываемые, — такой разговор шёл бы уже не о том, кто что записал. Мещерякова он спросил одно и при этом позвал меня: сесть у стены и молчать.

— Двадцать первое сентября. Стрелка головок на красном, головки холодные. Чья вина?

— Прибора, товарищ майор.

— Кто прибор ставил?

— Техник, товарищ майор.

— Кто в кабину садился?

Мещеряков ответил не сразу, и я по спине его видел, что он уже понял, куда его ведут, и идти туда не хочет.

— Садился я.

— Тогда ещё раз. Чья вина?

— Выходит, моя.

— Почему выходит?

— Потому что я на него посмотрел и поверил. А головку рукой на земле потрогать — это две минуты, и я их не потратил.

Левшин записал одно слово, посмотрел на записанное и закрыл тетрадь так, будто закрывал её на сегодня совсем.

— Идите, товарищ старший сержант.

Мещеряков вышел, и я слышал, как он остановился за дверью и постоял там секунд десять, прежде чем пойти дальше; в землянке всё это время было слышно только, как в углу капает с потолка в подставленную кружку.

Левшин повернулся ко мне, когда шаги наверху стихли.

— Видели? Он мне сейчас сказал правду, которой нет ни в одном формуляре и не будет. И сказал он её не потому, что честный, а потому, что я спросил дважды.

Он повернул карандаш и поднёс грифель к свету.

— Вот вам и вся моя работа: спросить дважды и не помочь человеку с ответом. Больше в ней ничего нет, и учиться тут, к сожалению, нечему, кроме терпения.

Все три ответа он сверил с нашими листами, и все три сошлись — не потому, что мы такие честные, а потому, что врать в этих листах было незачем и некому, и вот это, кажется, и было единственное, что он в результате проверял. Я думаю, что до сверки он не верил в них ни одному слову, и думаю, что правильно делал: в январе он держал в руках шесть моих штабных строк, которые в чужом полку прочли и выполнили не так, и с того дня всякую бумагу проверял на том, как её выполнил чужой.

Работал он в дальней землянке, той самой, где мы дважды за лето теряли занятие из-за переселения, и работал по четырнадцать часов, выходя только к машине и обратно; за двое суток он ни разу не позвал никого к себе дважды, и это тоже было устройство, а