Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

только этот случай. Я хочу говорить о причине самой горячки. О том, отчего у вас, и у меня, и во всякой клинике Европы женщины после родов умирают чаще, чем женщины, рожавшие в поле или в избе.

По палате прошло движение. Такое здесь говорить не принято.

— Довод у меня простой, и вы проверите его сами по своим же книгам. Родильная горячка ходит не по домам, а по палатам. Она вспыхивает там, где много родов подряд и один лекарь на всех. Она щадит тех, кого принимает бабка в деревне, а бабка та мыла руки в лучшем случае в реке. Спрашивается, чем деревенская бабка лучше учёного профессора?

— Ничем, — буркнул Кауцман. — В том и обида.

— Тем лучше, что у неё до вашей роженицы не было пятерых больных, мертвецкой и вскрытия, — сказал я. — Господа, я утверждаю следующее. Горячку эту разносим мы сами. На своих руках. От гнойного больного к роженице, от мертвецкого стола к постели. Мы приходим и приносим её с собою, и она убивает женщину, которая была здорова.

Тишина стояла нехорошая. Изенфламм, анатом, глядел на свои ладони.

— Доказать я вам этого нынче не могу, — продолжал я. — Могу дать средство и способ проверить. Средство вот. — Я поставил на стол бочонок. — Известковый раствор для рук, крепкий, с щёткой, перед всяким осмотром и после всякого больного. Не воду. Не спирт. Вот это. А способ проверки такой. Господин Дейч ведёт вашу клинику и знает всякие роды в этом городе. Пусть заведёт счёт: сколько родов и сколько горячек было прежде. А через год положим рядом новый счёт, когда в этих стенах станут мыть руки известью. Ежели я вру, вы через год напишете об этом в лейпцигский журнал, и я приму позор.

Дейч поднялся с места.

— Я заведу, — сказал он. — И считать буду сам. Всякий месяц.

Кауцман шагнул к бочонку, взял щепоть, растёр в пальцах, понюхал.

— Едкая, — сказал он. — Руки от неё будут как у прачки.

— Будут. У меня уже.

Он оглядел мои шелушащиеся ладони, потом свои, и вдруг усмехнулся, впервые за все дни.

— Мы старики, господин Салтыков. Мы упрямы, мы вас переживём и будем ворчать. Только знаете, что я вам скажу? Мне сорок два года, я двадцать лет режу людей. И третьего дня я в первый раз видел человека, который знает, отчего умирают мои больные. — Он взял бочонок под мышку, как берут ребёнка. — Мыть будем. Все. Я прослежу.

Уходя, я задержался в дверях.

Сорок лет. Ровно на столько я обогнал здесь того венского доктора, который выведет это правило кровью и умрёт непонятым. Имя его тут не скажут никогда, и его самого не будет мучить учёная братия, потому что известь в родильные палаты принесли в Дерпте, в шестом году, и принёс её русский лекарь проездом.

Мне бы радоваться. А я думал о том, что считать станет Дейч и что цифры его я увижу не раньше будущей осени.

* * *

Из Дерпта мы выехали на четвёртые сутки, и провожали нас всем факультетом.

Кауцман тряс мне руку и обещал писать. Дейч вышел весь взъерошенный без шляпы, хотя утро было холодное, и сказал одну фразу, которую я, кажется, запомню надолго.

— Моя жена нынче ела бульон, господин Салтыков. Сама. Езжайте с богом.

Студентов набралось десятка полтора. Юлиус, записанный в армию, ехал с нашим обозом и уже успел выклянчить у Никитина скатку с гипсом, которую держал при себе, как икону.

А Паррот, вышедший последним, ничего говорить не стал. Он сунул мне в руку сложенный вчетверо лист, где были нарисованы три трубки с размерами, и сказал, что это первый набросок, а точный расчёт он пришлёт зимой в армию, ежели армия к тому времени будет стоять на месте.

Дорога на Ригу заняла три дня.

Пошли заморозки. По утрам лужи хрустели у нас под колёсами, к полудню отпускало, и тракт превращался в кашу. Навстречу тянулись обозы, и с каждым днём их становилось больше, все в одну сторону, к морю. Никитин записывал в тетрадь всё подряд, включая цены на овёс, и на второй день заявил, что овёс от Дерпта к Риге подорожал на пятую часть.

— Это отчего же? — спросил я.

— А оттого, Михайло Алексеевич, что все всё знают, — сказал он с крестьянской основательностью. — Мужик газет не читает, а цену подымает раньше всякой газеты. Будет война.

Ехали мы теперь по-другому, и разница эта была во мне.

До Дерпта я был человеком, которого взяли с собою. После Дерпта Виллие стал звать меня к себе в карету всякий день и говорить о деле, и я понемногу начал разбираться в устройстве той машины, частью которой мне предстояло стать.

Рассказывал он сухо, лишних слов не тратил. Главный полевой госпиталь при армии — это склад, канцелярия и тысяча коек разом. Подвижные лазареты при корпусах, которые идут за войсками и первыми принимают раненых. Этапные пункты по дороге в тыл, где раненых перекладывают и кормят. И над всем этим бумага. Ведомости, требования, акты приёмки, наряды на подводы.

— Запомните главное, Салтыков. — Виллие постукивал пальцем по колену. — В госпитальной части всё решает не лекарь. Всё решает смотритель. Он ведает припасом, дровами, бельём, котлами и подводами. Лекарь у него на положении жильца, который просит. Хороший смотритель бережёт больных лучше иного доктора. Дурной уморит вам палату, ни разу к ней не подойдя, и по бумагам всё будет исправно.

— И как отличить одного от другого?

— А вот это вы мне и скажете. — Он поглядел на меня. — Вы умеете считать. Всякий смотритель ворует помаленьку, это обычай, и с этим я не воюю, у меня жизни не хватит. Мне надобно знать, где воруют так, что мрут люди. Отличить одно от другого по бумаге нельзя. По вашим тетрадям, может статься, можно.

Я посмотрел в окно, на серую воду вдоль дороги, и вдруг понял, зачем меня везут, до конца.

Не показывать камень немцам. Не спорить с профессорами. Он вёз меня, чтобы я поставил счёт там, где счёта нет, и вытащил на свет то, чего по бумагам не существует. Оттого он и терпел мои просьбы, и оттого отпустил меня к Дейчу, и оттого рассказывает мне про смотрителей.

— Яков Васильевич. Вы