Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

вам сейчас скажу, письма не пишут. Слушайте, сударь. Я знаю, кто скупает подряды на армейские поставки. Не всех, но многих. И в моём списке есть имя, от которого вы, я полагаю, подавитесь своим обедом.

* * *

Разговор мы продолжили наутро, в нанятом ею доме на тихой улице за Домским собором, при бумагах и при дневном свете.

Дом был немецкий, чистый, с изразцовой печью и низкими потолками. На столе она разложила листы, и я, поглядев на них, понял, что вчерашний разговор был лишь предисловием. Работа начиналась сейчас.

— Прежде чем вы станете спрашивать, откуда, отвечу сразу. — Гагина села напротив и придвинула первый лист. — Ниоткуда особенного. Мой поверенный тридцать лет в рижской торговле, у него зять маклер, а маклер знает всё, потому что через маклера идут сделки. Плюс мои же управляющие, которые сами суются в подряды. Плюс гостиные. Женщине, Михайло Алексеевич, рассказывают больше, чем мужчине, потому что её не считают опасной. Иногда напрасно.

Я стал читать.

Никакой сыскной бумагой тут и не пахло, передо мной лежала обыкновенная торговая записка, где значилось, кто, через какой дом, на что подрядился и по какой цене. Пенька для флота, полотно, сукно, кожа, спирт и провиант. И четвёртым или пятым сверху, в строке о поставке холста и корпии для госпитальной части, стояло имя человека, которого я знал.

Ерофеев.

Тот самый купец, которому я прошлой весной выдал бумагу на кору. Его самого тогда обманул торговый дом, продавший ему труху вполсилы, и он же принёс двору первые заработанные деньги.

А теперь его имя стоит на поставке холста и корпии для госпиталей.

Быть не может. Либо он спутался с дурной компанией, либо чего-то не знает даже Гагина.

— Ерофеев, — проговорил я вслух.

— Он самый. — Гагина следила за моим лицом. — Ну?

— Не сходится, — я откинулся. — Ерофеев мужик прямой и мне обязан. Он бы ко мне пришёл и спросил, а не стал бы входить в дело исподтишка.

— А может, и приходил, — заметила Гагина. — Вас в Петербурге нет уже долго.

— И что с того? Хотите сказать, что он из-за этого всё равно полез заниматься подобными поставками?

— А он и не полез, — спокойно сказала она. — Глядите ниже. Он взял подряд честно, на своё имя, и, полагаю, гордится. А теперь глядите на четвёртый лист, где я выписала, кто вошёл с Ерофеевым в дело деньгами.

Я поглядел на четвёртый лист. Имени человека из павильона там, разумеется, не было. Гагина выписала два торговых дома, петербургский и московский, и одного поверенного на двоих. Через него пришла половина залога за Ерофеева.

А кто внёс половину залога, тот вошёл в дело крепко.

— Он не покупает купцов, — сказал я медленно. — Он входит к ним в долю. Купец берёт подряд своим именем и своей репутацией, а деньги в деле чужие. Купец отвечает перед казной, а тот, кто в доле, не отвечает ни перед кем и ни в одной бумаге не значится.

— Вот теперь вы поняли, — сказала Гагина. — Я на это гляжу уже давно. Так делается всё. Так у меня самой в двух уездах устроено, и я вам это говорю честно, потому что вы всё равно доищетесь.

Я сидел над её листами и складывал.

Восемнадцать бочек трухи в рижской кладовой. Акт, подписанный проезжим лекарем неделю назад. Ерофеев, честно взявший подряд и готовый поставить то, что привезут ему компаньоны. И человек, чьего лица я не видел, сидящий над всем этим и не значащийся нигде.

И тут я наконец сообразил, как эта штука устроена.

Есть казённый подряд на поставку в армию. Казна отдаёт его человеку с именем и с капиталом, и человек этот отвечает за товар всем, что у него есть. Ерофеев такой подряд взял сам, честно, на своё имя, и наверняка гордится, потому что для купца поставлять в казну — это почёт.

Только денег на всю партию у него не хватило, и половину залога внесли компаньоны. Со стороны обыкновенное товарищество. На деле же половина денег в деле чужая, а в казённых бумагах об этих людях ни слова: там стоит один Ерофеев.

Дальше просто. Они привезут Ерофееву товар. Он его примет, потому что своего компаньона проверять не принято. Он поставит его в казну под своей подписью.

А когда вскроется, что холст гнилой, отвечать будет он один. Своим именем, своим капиталом, своими лавками. Компаньоны разведут руками, а через год выкупят его разорённое дело за треть цены.

Иными словами, купца моего используют втёмную. Он не подлец. Он ширма.

Преступление тут было. Только в бумагах оно рассыпалось на десяток совершенно законных действий. Законен купец, законен поверенный, законен подряд. Законна даже лекарская подпись, ибо лекарь ошибся, с кем не бывает.

А в конце этой цепи лежит на соломе солдат, которого поят подкрашенной водой.

— Елена Кирилловна. — Я собрал листы. — Я возьму это. И скажу вам, что с этим будет, чтобы у вас не было после ко мне вопросов. Нынче же копия уйдёт к главному инспектору. Вторая копия в Петербург, к моему брату, у него по этой части свои бумаги. Ваше имя в обеих не прозвучит нигде.

— А отчего? — Она подняла бровь. — Я, между прочим, не боюсь.

— Оттого, что вы мне полезнее неназванной. — Я поглядел на неё. — И оттого, что человек, о котором мы говорим, уже посылал в дом, где я живу, истопника со склянкой наперстянки. И это я не про Ерофеева. А про человека, который стоит над всей этой гадкой цепью. Я не желаю, чтобы к вам тоже кого-нибудь послали.

Гагина помолчала. Потом кивнула, коротко и деловито, и я в первый раз увидел, как эта женщина бледнеет.

— Стало быть, я угадала, — проговорила она. — В Петербурге я слышала, что барон Бутурлин зимой чуть не помер от лекарской ошибки. Значит, там была не ошибка. Умысел, верно?

— Да, умысел, — сказал я. — И умысел этот устроил обычный истопник. А вы не влезайте. Это не ваше дело и не ваша война.

— Уже моя. — Она собрала листы сама и подала их мне ровной стопкой. — Пишите мне в армию, Михайло Алексеевич. Я стану присылать вам такие записки всякий месяц. Про цены, про подряды, про то, кто