Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Тот сидел совершенно неподвижно. Даже руки перестали дрожать. Иногда страх, если становится слишком большим, превращается в тишину.

— Я могу пойти с вами, — сказал Михаил.

— Зачем? — спросил старик, не поднимая глаз.

— Не знаю. Просто.

— Это плохая причина.

— У меня других сейчас мало.

Виктор Петрович усмехнулся.

— Честно.

— Ну а что.

— Не надо со мной идти. Я же не на операцию.

— Судя по лицу, примерно туда.

Аля села ближе.

— Я тоже пойду.

— Почему? — спросил Виктор Петрович.

— Чтобы потом вы не сказали, что вас никто не вытащил.

— А если я хочу сказать?

— Поздно. У вас уже свидетели.

Никита поднял руку, как школьник.

— Я тоже.

— Нет, — сказала Аля сразу.

— Почему?

— Потому что у вас при виде сцены начнётся литература.

— Не начнётся.

— Начнётся.

— Я обещаю.

— Все обещают.

Он вздохнул.

— Я могу просто молчать.

— Вот это уже интереснее.

Виктор Петрович вдруг открыл футляр. Не полностью. Только на несколько сантиметров, как будто хотел убедиться, что внутри всё так же пусто и никакого чудесного аккордеона поезд ему не подкинул. Чудо не произошло. Гарантия на пылесос была на месте. Пожелтевшие письма тоже.

Он закрыл футляр и сказал:

— Если я там увижу себя другим, я не выдержу.

— Выдержите, — сказал Михаил.

— С чего вы взяли?

— Потому что пока выдерживали всё.

Старик посмотрел на него внимательно.

— Вы так говорите, будто это похвала.

— А это не похвала?

— Не всегда. Иногда человек выдерживает просто потому, что трусит сделать иначе.

Тамара кивнула.

— Да.

Лёха почесал затылок.

— Я вот, может, сейчас глупость скажу, но разве не это весь поезд? Мы же все что-то выдерживали там, где надо было либо уходить, либо приходить, либо орать, либо играть, либо звонить. Просто выдерживать очень удобно. Особенно если хвалят за терпение.

Михаил подумал о матери, о её болезни, о том, как он выдерживал звонки врачей, похороны, пустую квартиру, как будто это и было его заслугой. Хотя, по правде говоря, он просто не знал, что ещё делать.

За окном огни стали ближе. Теперь их было больше. Уже можно было различить тёмное здание с колоннами или пилястрами, старую вывеску, фонари, афишную тумбу. Что-то провинциальное, усталое, но не мёртвое. Так выглядят места, где когда-то вешали плакаты «Вечер романса», «Танцы до 23:00», «Отчётный концерт», а потом годы шли, штукатурка сыпалась, но двери всё равно кто-то открывал по вечерам.

Динамик под потолком щёлкнул.

— Уважаемые пассажиры, — сказал глухой голос. — Через пять минут прибытие на станцию Первое выступление. Стоянка сорок минут. Пассажирам, слишком долго называвшим страх разумностью, просьба выйти к сцене без верхней одежды самообмана.

— Ненавижу их формулировки, — сказал Лёха.

— А я люблю, — сказала Аля.

— Почему?

— Потому что я не всё понимаю, но всё равно чувствую, где больно.

— Очень полезный навык. Женщинам, наверное, выдают с рождения.

— Нет. Просто мы раньше понимаем, что взрослые всё время врут нормальными словами.

Поезд начал тормозить. Не плавно, как у станций-соблазнов, а с лёгким потряхиванием, будто сам не был уверен, что ему хочется подъезжать к этому месту. Вагон заскрипел, подстаканники тихо звякнули, где-то в дальнем конце хлопнула дверь туалета. Михаил встал. Виктор Петрович тоже поднялся, но медленнее, с тем особым достоинством стариков, которые даже в панике сначала поправят пиджак.

— Вам помочь? — спросил Никита.

— Не надо.

— Футляр тяжёлый?

— Не футляр тяжёлый.

Станция появилась из темноты полностью. Маленький вокзал с облупленной краской, афиши на стенах, сугробы у платформы, жёлтый свет из окон и большое здание через дорогу — Дом культуры. На фронтоне кривыми буквами было написано: ДК ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИК. Одна буква не горела, и получалось чуть смешно, чуть жалко, чуть очень по-русски.

На афишной тумбе висел плакат.

Михаил увидел первым.

СЕГОДНЯ.

БОЛЬШОЙ ВЕЧЕР МУЗЫКИ.

ВИКТОР ГРОМОВ.

ПЕРВОЕ БОЛЬШОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ.

Фотография на плакате была чёрно-белая. Молодой Виктор Петрович — лет тридцати, может, чуть меньше. Тонкое лицо, волосы гуще, глаза не такие осторожные. И выражение человека, который ещё не успел привыкнуть к слову «потом».

— Господи, — сказал Виктор Петрович.

— Похожи, — сказал Лёха.

— Это я.

— Я и говорю.

Двери открылись. В вагон сразу вошёл запах сцены — пыльной кулисы, старого дерева, влажных пальто из гардероба, духов «Красная Москва», дешёвых конфет, цветов, которыми будут благодарить исполнителя, и ещё чего-то очень узнаваемого, даже если ты никогда не выступал. Запах ожидания. Коллективного, неловкого, чуть торжественного ожидания, когда люди уже заняли места, покашляли, переглянулись и теперь ждут, выйдет кто-то или нет.

— Я не пойду, — сказал Виктор Петрович.

Но уже без силы.

Варвара Семёновна стояла на ступеньках вагона.

— Пойдёте.

— У меня нет аккордеона.

— Есть.

— Где?

Она кивнула в сторону Дома культуры.

— На сцене.

— А если это не мой?

— А если ваш?

Лёха встал.

— Всё. Пошли.

— Вы же говорили, что не надо, — сказал Михаил.

— Я передумал. Нельзя же человека одного в Дом культуры отпускать. Это почти как в морг, только с баяном.

— Аккордеон, — автоматически поправил Виктор Петрович.

— Вот. Уже ожил.

Тамара осталась в вагоне. Не потому что не хотела поддержать. Просто, кажется, после Паши у неё внутри ещё не утих ветер, и сил на чужую сцену не осталось. Она только тронула Виктора Петровича за рукав.

— Идите, — сказала она. — Хотя бы посмотрите.

— Если бы вы знали, как мне страшно.

— Знаю.

Он кивнул.

На платформу вышли вчетвером: Виктор Петрович, Михаил, Аля и Лёха. Никита, поколебавшись секунду, тоже выскользнул следом, показав Али пустые руки.

— Я молчу, — сказал он.

— Следи за этим, — ответила она.

Платформа была покрыта тонким снегом. Лампы над ней светили жёлтым, почти больничным светом. За окном вокзала виднелась касса, деревянная лавка и плакат «Берегите имущество». Всё было настолько обыкновенным, что Михаилу на секунду стало легче. С мистикой проще, когда она не прикидывается старым Домом культуры из районного центра.

Через дорогу к ДК тянулась цепочка людей. Женщины в платках, мужчины в пальто, подростки, пожилые пары. Все шли туда же. Никто не обращал на них внимания, хотя на платформе только что остановился невозможный поезд. Люди здесь, видимо, привыкли к вещам поважнее.

— Они все на ваш концерт, — сказала Аля.

— Не говорите так, — прошептал Виктор Петрович.

— Почему?

— Потому что у меня сейчас сердце решит, что его вызывают.

Лёха хмыкнул.

— Сердце правильно делает. Нельзя человеку всю жизнь прятаться и рассчитывать, что организм это не прокомментирует.

ДК изнутри оказался именно таким, каким должен быть старый русский Дом культуры: длинный коридор с фотографиями самодеятельных коллективов, деревянные двери, буфет с закрытой шторкой, гардероб, где пожилая женщина в очках принимает пальто так, будто хранит судьбы, а не одежду. На стене висела доска объявлений: «Кружок вышивания»,