Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Они всё ещё были усталыми.

Но, возможно, не безнадёжными.

Глава 9. Первая любовь

После станции «Первое выступление» Виктор Петрович стал опасен. Не в смысле, что начал угрожать пассажирам аккордеоном, хотя Лёха-Пельмень на всякий случай сразу сказал, что песню «Ой, мороз, мороз» он уважает, но не настолько, чтобы слушать её до утра. Опасность была другого рода: Виктор Петровичу стало хорошо. По-настоящему хорошо. А человек, которому вдруг стало хорошо после сорока лет откладывания себя, похож на подростка, случайно получившего ключи от родительской машины. С ним может случиться всё: слёзы, смех, признание в любви к человечеству, попытка сыграть в тамбуре и внезапная покупка кожаной куртки в ближайшем городе.

— Я мог бы сыграть тихо, — сказал Виктор Петрович минут через десять после отправления.

— Нет, — одновременно сказали Аля, Тамара Игоревна и Варвара Семёновна, проходившая мимо с мешком мусора.

— Я же говорю — тихо.

— Виктор Петрович, — сказала проводница, — тихий аккордеон — это как тихий сосед с перфоратором. Формально возможно, но всё равно хочется убить.

— Понял.

Он улыбнулся и положил ладони на инструмент. Не играл. Просто держал. И в этом было столько счастья, что Михаилу стало немного завидно. Не чёрной завистью. Не той, с которой смотришь на чужую машину, чужую молодость или чужой бизнес, который почему-то не рухнул. А тихой завистью человека, который видит: кто-то только что вернул себе маленький кусок души, а у него самого пока в кармане лежит игрушечный поезд без колеса и билет, который пишет гадости лучше любого психолога.

Лёха-Пельмень доел последний кусок пирога и с видом строгого эксперта объявил:

— Музыка — это, конечно, хорошо. Но если бы Паша ещё пирога дал побольше, станция была бы вообще культурная.

— Вы только что свели чужую непрожитую любовь к размеру порции, — сказала Тамара Игоревна.

— Не только. Я ещё оценил корицу.

— Паша хорошо печёт, — сказала она и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

Аля посмотрела на неё.

— Вы теперь будете о нём думать?

— Да.

— А о муже?

— Тоже.

— Так можно?

Тамара Игоревна помолчала. Потом взяла салфетку, аккуратно собрала крошки со столика и сказала:

— Не знаю. Но, кажется, так и бывает. Просто раньше я делала вид, что если думаю о Паше, то предаю Валеру. А если думаю о Валере, то предаю Пашу. Очень удобно: можно всю жизнь быть виноватой перед всеми и ничего не менять.

— Мощно, — сказал Лёха.

— Что именно?

— То, что взрослый человек может сам себя посадить в тюрьму и ещё ключи гладить.

Тамара кивнула.

— Да. И занавески повесить.

Аля вдруг тихо засмеялась. Нервно, но светлее, чем раньше. Михаил заметил, что после станции Виктора и Тамары в вагоне стало больше воздуха. Как будто две большие старые вещи вынесли из комнаты: одну — со словом «если бы», другую — со словом «поздно». Пыль ещё висела, но окно уже можно было открыть.

Никита Шрам всё-таки достал блокнот. Но теперь делал это почти виновато, без прежнего профессионального блеска в глазах. Он писал коротко, по одной строчке, потом закрывал страницу ладонью, будто боялся, что слова сбегут.

— Что пишете? — спросила Аля.

— Ничего.

— Опять началось.

— Нет. Правда ничего важного.

— Тогда зачем?

Никита подумал.

— Чтобы не забыть, что я здесь был человеком, а не только свидетелем.

Аля посмотрела на него внимательно.

— Неплохо.

— Спасибо.

— Но всё равно подозрительно.

— Согласен.

Лёха поднял пластиковый стакан с квасом.

— Предлагаю тост.

— Опять? — спросила Варвара Семёновна из прохода.

— Это не пьянство, это народная философия.

— Народная философия у нас обычно начинается с тоста и заканчивается вызовом полиции.

— Мы аккуратно.

— Вы с курицей аккуратно не справились, не замахивайтесь на философию.

Но стакан он всё равно поднял.

— За Виктора Петровича. Чтобы поздно было тоже временем.

Все выпили кто чай, кто квас, кто просто сделал вид, потому что торжественность без жидкости в руке в плацкарте выглядела подозрительно. Виктор Петрович смутился, хотел что-то сказать, но махнул рукой. Иногда людям, всю жизнь боявшимся сцены, трудно понять, что короткое «спасибо» тоже выступление.

Михаил улыбнулся. И тут в кармане у него зазвенел билет.

Не громко. Но все уже научились различать этот звук. Вагон чуть притих. Даже Лёха перестал доедать крошки с салфетки, что само по себе было признаком чрезвычайного положения.

— Ваш? — спросила Тамара Игоревна.

Варвара Семёновна остановилась рядом с Михаилом.

— Подготовьтесь.

— К чему?

— К тому, что вы уже поняли, но сейчас будете делать вид, что нет.

— Может, не надо?

— Вот. Вид уже начался.

— Какая станция?

Проводница посмотрела в папку. Не сразу. Как будто давала ему несколько секунд последней неопределённости.

— Первая любовь.

Аля закатила глаза.

— Всё, я точно ненавижу.

— Почему? — спросил Лёха.

— Потому что взрослые при словах «первая любовь» становятся идиотами.

— Мы и без слов справляемся.

Михаил не слушал. В груди что-то сжалось не больно даже, а стыдно. Первая любовь. Словосочетание, которое в сорок один год лучше не трогать без перчаток. Оно всегда липкое. В нём старые фотографии, чужие духи, песни, которые давно нельзя слушать без внутреннего кривляния, письма, если человеку не повезло родиться до окончательной победы мессенджеров, и странная уверенность, что где-то там ты был настоящим. Не таким, каким стал. Не усталым, не должным, не разведённым, не отцом на расстоянии, не человеком с аптечным пакетом. А тем, кто мог всю ночь идти по городу, потому что рядом была девушка, которой ты купил мороженое на последние деньги, и тебе казалось, что мир, может быть, не такая уж плохо организованная вещь.

Её звали Ира.

Михаил давно не произносил это имя вслух. Даже мысленно редко. В его памяти она была не женщиной, а временем. Девятнадцать лет. Общага у института, дешёвое пиво, белые ночи в чужом городе, если это можно было назвать белыми ночами, потому что город был не Петербург, а обычный областной, но они всё равно так говорили для красоты. Ира смеялась хрипловато, курила тонкие сигареты, носила длинный шарф даже весной, могла за пять минут поссориться с продавцом, автобусом, погодой и преподавателем, а потом сказать Михаилу: «Пойдём отсюда», будто отсюда — это не конкретное место, а вся скучная взрослая жизнь.

Они встречались три года. Или два с половиной. В памяти первая любовь всегда длится либо вечность, либо один вечер. Потом Михаил уехал. Не резко. Не красиво. Не хлопнув дверью. Получил работу в Москве, сказал «это шанс», она сказала «конечно», потом они несколько месяцев созванивались, потом реже, потом однажды он не ответил, потому что был на встрече, потом она не ответила, потому