Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Глава 10. Сообщение без сети

Тетрадь Иры лежала на столике так, будто всегда там была. Между подстаканником, крошками пирога, телефоном без связи и Лёхиной солью в спичечном коробке. Чёрная обложка, потёртые углы, страницы чуть волнами, как будто она когда-то попадала под дождь или слишком долго лежала рядом с открытым окном. В обычном поезде такая тетрадь никого бы особенно не заинтересовала. Ну тетрадь и тетрадь. Люди в поездах везут гораздо более странные вещи: трёхлитровые банки, кошек в переносках, огромные букеты, телевизоры, пакеты с неизвестным содержимым, детей после соревнований, старых родителей после больницы, одинокие надежды в дешёвых рюкзаках. Но здесь тетрадь выглядела почти опаснее аккордеона Виктора Петровича. Инструмент хотя бы честно заявлял: сейчас будет музыка. Тетрадь молчала. А молчание старых записей всегда подозрительно.

Михаил сидел перед ней и не открывал. После станции первой любви у него было чувство, будто он вернулся не из квартиры Иры, а из своего старого оправдания. Сначала там пахло кофе, дождём и юностью, а потом оказалось, что внутри давно не проветривали. Он всю жизнь представлял Иру дверью в ту версию себя, где он не стал усталым мужчиной с кредитами, разводом, мёртвой матерью и сыном, который пишет «потом». А Ира, как выяснилось, не была дверью. Она была человеком. Со своим мёртвым базиликом, соседями за стеной, обидами, усталостью и правом не быть его спасательной шлюпкой.

Это было, пожалуй, самое неприличное, что могли сделать с мужской романтической памятью: вернуть в неё живую женщину.

— Откроете? — спросил Никита.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы очень хотите.

— Я могу отвернуться.

— Вы можете отвернуться всем лицом, но душой всё равно будете читать.

Аля усмехнулась.

— Красиво уделал.

Никита хотел обидеться, но передумал. После нескольких станций в нём начала появляться странная для писателя вещь — пауза между уколом и ответом. Раньше он отвечал сразу, как человек, который всю жизнь тренировался защищать не себя, а образ себя. Теперь иногда молчал. Это делало его почти приятным, хотя до полного выздоровления было далеко.

— Я просто подумал, — сказал он, — что если это ваши старые записи, может, там важно.

— Вот поэтому и не открываю.

Лёха-Пельмень, лежавший на нижней полке с видом человека, который проиграл тяжёлую битву с сытостью, поднял голову.

— Мишаня, старые записи — это как просроченные консервы. Иногда открываешь, а там ещё нормально. А иногда лучше было не знать.

— Очень помог.

— Я не помогаю. Я создаю атмосферу бытовой правды.

Тамара Игоревна аккуратно заворачивала остатки сырников в салфетку. После своей станции она делала всё медленно и внимательно. Будто каждый жест был теперь не просто жест, а маленький выбор: оставить, завернуть, разделить, не выбросить. Рядом с ней лежал кусок Пашиного пирога. Она не доедала его и не убирала. Просто позволяла ему быть. Это, кажется, было новым навыком.

— Откроете, когда будете готовы, — сказала она.

— А если не буду?

— Тогда поезд, скорее всего, откроет за вас.

— Замечательная перспектива.

— Здесь вообще сервис навязчивый.

Виктор Петрович сидел рядом с аккордеоном и смотрел на свои руки. Иногда он чуть-чуть двигал пальцами, как будто играл без звука. Михаил заметил это и подумал, что у некоторых людей после возвращения с собственной станции появляется не облегчение, а тихая тренировка. Виктор Петрович теперь боялся не только того, что поздно. Он боялся потерять то, что снова нашёл. Возможно, это и было нормальное состояние человека после второго шанса: радость, смешанная с ужасом, что ты опять всё отложишь до удобного понедельника, которого расписание не обещало.

Варвара Семёновна прошла по вагону, собрала пустые стаканы и остановилась возле Михаила.

— Тетрадь мокрая.

— Что?

— Мокрая, говорю.

— Она сухая.

— Снаружи да. Внутри, может, нет.

— Это опять должно звучать загадочно?

— Нет. Это я к тому, что не кладите её возле чая.

Она переставила стакан подальше.

— Иногда мне кажется, — сказал Михаил, — что вы специально говорите обычные вещи так, будто они решают судьбу.

— А иногда обычные вещи и решают. Чай пролился — письмо испортилось. Письмо испортилось — человек не узнал, что его любили. Человек не узнал — женился на другой. Женился на другой — родилась Тамара Игоревна. Тамара Игоревна испекла сырники. Вот у вас уже целая философия из мокрого стакана.

Лёха поднял палец.

— Подтверждаю. Сырники — аргумент.

— Молчите, Пельмень.

— Я уже почти.

Проводница ушла дальше, и Михаил всё-таки открыл тетрадь. Не резко. Не торжественно. Просто поддел обложку большим пальцем, как человек, который вскрывает старую коробку и заранее знает: там будет пыль, но всё равно почему-то надеется найти деньги.

На первой странице была та самая фраза: Когда-нибудь я напишу книгу о человеке, который всю жизнь ищет место, где ему не больно, и не понимает, что такого места нет. Михаил прочитал её уже в третий раз, и в третий раз ему стало неловко. Молодой он был, конечно, невыносим. Но не безнадёжен. Невыносимость молодости иногда хотя бы смотрит в правильную сторону. Она громкая, плохо одетая, пишет большие фразы, уверена, что страдание — это талант, а любовь — доказательство исключительности. Но в ней есть движение. Старшая невыносимость хуже: она уже всё знает, ничего не делает и называет это опытом.

Он перелистнул страницу.

Список вещей, которые я сделаю до тридцати:

Напишу роман.

Уеду на месяц без плана.

Научусь не врать, когда страшно.

Куплю маме нормальное кресло.

Буду хорошим отцом, если у меня когда-нибудь будет ребёнок.

Не стану человеком, который всё время говорит «потом».

Михаил закрыл тетрадь.

— О, — сказала Аля. — Значит, там правда плохо.

— Там список.

— Списки всегда плохо. В них человек либо ещё наивный, либо уже провалился.

— Мне было двадцать два.

— Тем более.

Лёха сел, заинтересованный.

— Список дел? Давай. Может, там что-то выполнено. Например, «дожить до возраста, когда спина хрустит». Это засчитывается автоматически.

Михаил снова открыл тетрадь и прочитал вслух. Сам не понял зачем. Может, потому что после пустой полки Курбатова все уже знали: если что-то не проговаривать, поезд забирает это тихо. А может, потому что список был слишком жалкий, чтобы держать его в одиночку.

Когда он дошёл до пункта «Буду хорошим отцом», голос у него дрогнул. Не сильно. Но вагон услышал. В этом вагоне все стали слишком хорошо слышать маленькие сбои. Как будто внутри каждого пассажира поставили усилитель чужих недоговорённых фраз.

— Жестоко, — сказал Никита тихо.

— Список?

— Нет. То, что мы когда-то пишем такое без иронии.

— А потом? — спросила Аля.

— А потом учимся иронии, чтобы не видеть, что предали список.

Она посмотрела на него почти с уважением.

— Вас там тоже где-то по дороге ударило, да?

— Не знаю. Но, кажется, я начинаю подозревать, где.

Михаил положил