Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

В прихожей было темно, тепло и тесно. На крючке висели две куртки: её и его. На полке — мужские ботинки, стоптанные, явно принадлежащие не гостю. На стене — фотографии. Михаил видел себя на них. С Ирой. На море. На кухне. В какой-то толпе на концерте. У него там были другие волосы, другое лицо, другая осанка. Не счастливее. Сложнее. Но чужой сам себе.

Квартира была маленькая, с книгами, растениями, кружками, афишами старых концертов на стенах. Всё живое, чуть хаотичное, без лениной аккуратной усталости и без маминых коробок. На столе стояли две чашки, ноутбук, раскрытая книга, недоеденный мандарин. В углу — гитара, хотя Михаил никогда не умел играть. На подоконнике — засохший базилик в горшке. Любовь любовью, а базилик, как выяснилось, всё равно умирал.

— Кофе? — спросила Ира.

— Можно.

— Сахар?

— Нет.

— Ты теперь без сахара?

— Я давно.

Она посмотрела на него, чуть прищурившись.

— Нет. Ты стал без сахара здесь. Со мной. Потому что я сказала, что взрослые мужчины не должны класть три ложки в кружку и потом говорить, что жизнь горькая.

Михаил улыбнулся. Ему стало тепло. Очень. Слишком. Он смотрел, как Ира возится у кофемашины, как короткие волосы падают ей на лицо, как она раздражённо сдувает прядь, и вдруг подумал: вот оно. Вот та версия, где не было Лены с её усталой правотой, не было Артёма, которого он подвёл, не было брака, превратившегося в список дел, не было продажи машины, документов, коробок. Была Ира. И он. И квартира с книгами. И, возможно, они были несчастны красиво. Что в молодости кажется почти счастьем.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О том, что здесь всё иначе.

— Гениально. Мужчина вошёл в альтернативную жизнь и сделал вывод.

— Ты знаешь?

— Что?

— Про поезд.

Она поставила чашку перед ним.

— У тебя сегодня опять поезд?

— Опять?

— Миш, ты уже неделю говоришь, что живёшь как будто не в своей жизни. Поздравляю, метафора нашла транспорт.

Он взял чашку. Кофе был крепкий, без сахара, чуть пережжённый. Именно такой, каким он когда-то хотел научиться наслаждаться, чтобы казаться сложнее.

— Мы счастливы? — спросил он.

Ира посмотрела на него так, будто он спросил, работает ли холодильник.

— Что это за вопрос?

— Обычный.

— Нет. Обычный вопрос — «где зарядка?», «что купить?», «ты видел мои ключи?». «Мы счастливы?» — это вопрос, после которого люди либо расстаются, либо едут в отпуск, который не помогает.

— И всё-таки.

Она села напротив. Поджала под себя ногу. Старый жест. От него у Михаила внутри защемило.

— Бываем.

— Бываем?

— А ты хотел круглосуточно? Это к отелям, не к людям.

— Я думал…

— Ты всегда думал, что счастье — это место, где тебя наконец не трогают.

Он замолчал.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Ты обиделся?

— Нет.

— Врёшь. Ты обиделся, потому что я попала. Ты вообще обижаешься не на грубость, а на точность.

Он поставил чашку.

— Я думал, с тобой я был бы другим.

Ира посмотрела на него долго. В её лице не было злости. Только усталость. Не такая, как у Лены. Другая. Усталость женщины, которая много лет жила рядом с человеком, превращающим любовь в зеркало.

— Ты был другим, — сказала она.

— Правда?

— Да. Первые года два.

— А потом?

— Потом стал собой.

Это было сказано без жестокости. От этого стало ещё хуже.

За стеной кто-то включил телевизор. Смех из ситкома просочился в квартиру, как дешёвый газ. Ира встала, постучала кулаком по стене.

— Тише!

Смех стал чуть тише.

— Соседи? — спросил Михаил.

— Нет, оркестр. Конечно, соседи. Ты их ненавидишь. Особенно мужика сверху, который двигает мебель каждую субботу и уверяет, что это «стул».

— А я здесь чем занимаюсь?

— Ты?

Она усмехнулась.

— Ну вот. Наконец главный вопрос.

— Почему?

— Потому что ты всегда приходишь к нему. Не «как мы?», не «что с нами?», а «кем я здесь стал?». Ты даже любовь используешь как справочную службу собственной личности.

Он хотел возразить. Не нашёл как. И это начало раздражать. С Леной он хотя бы знал набор обороны. С Ирой всё было опаснее: она входила прямо туда, где он сам пытался держать дверь закрытой.

— Ты работаешь в редакции, — сказала она. — Вернее, работал. Потом ушёл. Потом писал тексты на заказ. Потом хотел делать свой журнал. Потом подкаст. Потом курс. Потом книгу. Потом сказал, что всё это не то. Сейчас переводишь инструкции для мебельной компании и ненавидишь мебель больше, чем она заслуживает.

— Звучит жалко.

— Иногда да.

— Спасибо.

— А ты хотел, чтобы я сказала: «Ты великий, просто мир не понял»?

— Было бы приятно.

— Конечно. Поэтому я редко так говорю.

Она подошла к окну. За окном мокрый двор, фонарь, чёрные ветки, одинокий человек с собакой. Михаилу вдруг вспомнился Паша. Дом, яблоня, пирог. Люди, которых не выбрали, тоже жили. И люди, которых выбрали, тоже уставали.

— Мы хотели детей? — спросил он.

Ира не обернулась.

— Я хотела.

Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— А я?

— Ты говорил, что не готов.

— Долго?

— Достаточно.

— И?

— Потом я перестала хотеть с тобой.

Она сказала это ровно, но рука на подоконнике сжалась. Базилик в горшке дрожал от сквозняка или от того, что даже растениям бывает неловко присутствовать при честном разговоре.

— Из-за меня?

— Не всё в мире из-за тебя, Миш. Но это — во многом.

Он встал.

— Прости.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что ты сейчас просишь прощения не у меня. Ты просишь его у версии себя, которая могла бы быть лучше. А я тут вообще-то отдельный человек. Удобно, да? Воспользоваться мной как доказательством, что ты не совсем всё испортил.

Слова били. Не громко. Ира вообще не повышала голос. В этом была её сила и её жестокость. Она могла разложить человека на столе без единого крика.

— Я любил тебя, — сказал Михаил.

— Знаю.

— Очень.

— Знаю.

— Тогда почему…

— Потому что любовь не спасает от характера.

Он засмеялся коротко, без радости.

— Ты всегда умела.

— Что?

— Делать больно красиво.

— А ты всегда путал красивую боль с правдой.

Он сел обратно. В кармане у него лежал красный игрушечный поезд. Он достал его и поставил на стол между чашками. Ира посмотрела.

— Что это?

— Сын дал.

Она подняла глаза.

— У тебя есть сын?

— В другой жизни.

— В настоящей?

Он не ответил.

Ира села напротив и взяла поезд в руки. Покрутила. Улыбнулась почти нежно.

— У него колеса нет.

— Да.

— Хорошая игрушка.

— Почему?

— На таких видно, что ими играли.

Она поставила поезд обратно.

— Как его зовут?

— Артём.

— Сколько ему?

— Пятнадцать. Там. А на одной станции было семь.

— Ты опять говоришь как человек, который наконец сошёл с ума, но сделал это