Смутное время - Николай Иванович Костомаров

до шестисот, многие из них были ранены. Всем заправлял атаман Треня (Третьяк) Ус с товарищами. Заруцкому и Марине ни в чем не было воли[1122]. Даже сына Марины держал у себя Ус. По этим вестям Одоевский отправил на подмогу на Яик еще один отряд в шестьсот человек со стрелецким головою Баимом Голчиным[1123].

Стрельцы осадили воров; казаки никак не ожидали гостей, не приготовились их встретить и, увидя себе тесноту, на другой же день связали Заруцкого и Маринку с сыном и каким-то чернецом Николаем, отдали их стрелецким головам, а сами объявили, что бьют челом и целуют крест царю Михаилу Федоровичу[1124]. Взяли также захваченных Заруцким и находившихся у него в аманатах детей ногайского князя Иштерека и мурзу Джан-Арслана. Только атаманы Тренка Ус да Верзига ушли как-то и несколько времени занимались разбоями, но уже не во имя воровских властей.

Шестого июля пленников привезли в Астрахань. Казаки, бывшие в воровском деле, целовали крест царю Михаилу. Держать Заруцкого и Марину оказалось опасным в Астрахани, чтобы не произошло смуты. Тринадцатого июля Одоевский отправил их в Казань. Заруцкого провожал стрелецкий голова Баим Голчин. С ним для сбереженья было сто тридцать стрельцов и сто астраханцев. Маринку с сыном провожал другой стрелецкий голова, Михайло Соловцов; с ним было пятьсот человек стрельцов самарских. В наказе, данном им, было сказано так:

«Михайлу и Баиму везти Марину с сыном и Ивашка Заруцкого с великим сбереженьем, скованных, и станом ставиться осторожливо, чтобы на них воровские люди безвестно не пришли. А буде на них придут откуда воровские люди, а им будут они в силу, и Михайлу и Баиму – Марину с в……… и Ивашка Заруцкого побити до смерти, чтоб их воры живых не отбили»[1125].

В таком виде их привезли в Казань, а оттуда, по царскому указу, в таком, конечно, виде, прибыла Марина в ту самую Москву, куда с таким великолепием въезжала когда-то в первый раз в жизни, надеясь там царствовать и принимать поклонения.

Скоро после того за Серпуховскими воротами народ видел последнюю сцену своей многолетней трагедии.

Заруцкого посадили на кол.

Четырехлетнего сына Марины повесили.

Разом в то же время повесили и Федьку Андронова. Неизвестно, зачем так долго держали его в живых.

О судьбе Марины говорят различно. Польские историки утверждают, что ее умертвили. Русские, напротив, сообщали полякам при размене пленных, что Маринка умерла в Москве в тюрьме от болезни и с тоски по своей воле. «Нам и надобно было, чтоб она была жива, для обличения неправд ваших», – говорил полякам в конце 1614 года Желябужский.

После расправы с Заруцким еще несколько времени продолжали свирепствовать черкасы по разным концам государства. В числе их атаманов был некто Захар Заруцкий, может быть, брат или родственник Ивана[1126]. Его разбил и уничтожил боярин Лыков под Балахною, 4 января 1615 года[1127]. Черкасы, по известию царской грамоты[1128], церкви Божии обдирали и православных мучили разными муками, «каких по ся место во всех землях не бывало мук». Они, говорит летопись[1129], людей кололи на дрова, в рот насыпали пороху и зажигали, женщинам прорезывали груди, продевали веревки и вешали, иным насыпали снизу пороху и зажигали. Из атаманов прославился против других зверством какой-то, по прозвищу Баловень. Долго возились с ним, а равно и с Лисовским, который совался по всей Московской Руси, преследуемый воеводами, пока наконец в Северской земле не сломал себе головы в день, посвященный памяти св. Сергия, в знамение кары за троицкую осаду, говорили современники.

Неурядицы продолжались и после, в царствование Михаила Феодоровича, как последствие Смутного времени; но эти неурядицы уже не имели тех определенных стремлений – ниспровергнуть порядок государства и поднять с этою целью знамя каких-нибудь воровских царей; а таков именно был в начале XVII века характер самой эпохи Смутного времени, не представляющей ничего себе подобного в таких же эпохах, какие случались и в других европейских государствах. Чаще всего за потрясениями этого рода следовали важные изменения в политическом, общественном и нравственном строе той страны, которая их испытала; наша смутная эпоха ничего не изменила, ничего не внесла нового в государственный механизм, в строй понятий, в быт общественной жизни, в нравы и стремления; ничего такого, что, истекая из ее явлений, двинуло бы течение русской жизни на новый путь, в благоприятном или неблагоприятном для нее смысле. Страшная встряска перебурлила все вверх дном, нанесла народу несчетные бедствия; не так скоро можно было поправиться после того Руси, – и до сих пор, после четверти тысячелетия, не читающий своих летописей народ говорит, что «давно-де было литейное разоренье – Литва находила на Русь, и такая беда была наслана, что малость людей в живых осталась, и то оттого, что Господь на Литву слепоту наводил». Но в строе жизни нашей нет следов этой страшной кары Божьей. Если в Руси XVII века во время, последующее за смутной эпохой, мы замечаем различия от Руси XVI века, то эти различия произошли не из событий этой эпохи, а явились вследствие причин, существовавших до нее или возникших после нее. Русская история вообще идет чрезвычайно последовательно, но ее разумный ход как будто перескакивает через Смутное время и далее продолжает свое течение тем же путем, тем же способом, с теми же приемами, как прежде. В тяжелый период Смуты были явления новые и чуждые порядку вещей, господствовавшему в предшествовавшем периоде: однако они не повторялись впоследствии, и то, что, казалось, в это время сеялось, не возрастало после. Так, например, мы видим два избрания государей с условиями, ограничивающими самодержавную власть, – избрание В. Шуйского и Владислава; но после Смутного времени не было ничего подобного, и самодержавие стало столь же крепко, как прежде. Сам Михаил Феодорович выбран был без всяких ограничений власти; противное свидетельство русского эмигранта XVII века, Катошихина, не подтверждается еще ничем положительным; да если б было что-нибудь в этом роде для нас неизвестное, все-таки впоследствии мы видим полное самодержавие в России на тех же началах, которые стали развиваться гораздо ранее смутной эпохи.

Некоторые признаки участия выборных, как будто признаваемого нужным для государственных и земских дел, в первые годы царствования Михаила были следствиями еще не установившегося порядка, молодости и неопытности государя, а никак не признаком сознательного права. С возвращением Филарета все уже пошло неуклонно полным самодержавным путем. В Смутное время обстоятельства выдвинули на историческую сцену Земский собор; это собрание возымело тогда значение верховной власти: оно управляло