Антология фантастики и фэнтези-80. Компиляция. Книги 1-12 - Антон Витальевич Демченко

огороде — раньше я сюда не забредала. Вокруг ни души, и только среди ухоженных грядок копошится тоненькая фигурка. Склоненная голова под белым покрывалом, тонкие руки, перепачканные землей… При моем приближении она поднимает голову, и я вижу, что лицо ее — незнакомое мне, детское, в россыпи веснушек — мокро от слез.

— Почему ты плачешь, дитя? — не могу я удержаться от вопроса.

Она молчит и лишь испуганно таращится на меня. От испуга она даже плакать перестала.

— Что случилось? — спрашиваю я более настойчиво.

— Ничего, Ваше величество… — она вскакивает, на ходу оправляя одежду.

Ну, хотя бы разговаривать она умеет, уже неплохо. Я оглядываюсь на моих спутниц — они стоят, ковыряя носками туфель землю и позевывая от скуки. Делаю им знак рукой, чтобы оставили меня одну. Они с видимым облегчением удаляются.

— От «ничего» не плачут такими слезами… Поверь мне, дитя, я знаю это. Так что не пытайся меня обмануть, и расскажи все, как есть.

В ответ всхлипывание и шмыганье носом.

Я стараюсь, чтобы голос мой звучал мягко:

— Ты в чем-то провинилась перед матушкой?

Она тяжело вздыхает и что-то шепчет, но так тихо, что и слов не разобрать.

— Что — что? Говори громче!

Она пугается еще больше, но все-таки выдавливает из себя со всхлипыванием:

— Я… хочу… домой… — и, не сдержавшись, опять начинает плакать. И сквозь слезы рассказывает мне свою немудреную историю: мать умерла, отец женился во второй раз, да прожил с новой женой меньше года — сгорел от лихоманки, и мачеха, у которой на руках еще пятеро, принудила ее уйти сюда, в монастырь, и скоро ее ожидает постриг… Да, невеселые дела. И домой-то ей не вернуться — мачеха отправит назад, и тут оставаться нет сил.

— Как тебя зовут?

— Жозефа, Ваше величество…

— Так ты не хочешь быть Христовой невестой? — спрашиваю я, хоть и понимаю, что глупо спрашивать подобное. Вот и она, видимо, думает также, и только молча смотрит на меня.

— Все как-нибудь образуется, дорогая моя, поверь… Господь укажет тебе верный путь! — я ласково треплю ее по щеке и собираюсь уходить. А на душе от собственного лицемерия еще тяжелее, чем раньше. Потому что знаю — никуда ей не деться, и она так и проживет всю свою жизнь в этой обители, вспоминая о родном доме и плача по ночам.

— Ваше Величество! — она вдруг кидается к моим ногам и принимается целовать подол моего платья, выкрикивая: «Спасите меня, умоляю! Спасите!»

Дурацкая ситуация, что и говорить. Чем я могу ей помочь? Мне бы кто помог… Но она не отпускает меня, так крепко ухватив за ноги, что я того и гляди упаду, как сноп. Может, она припадочная? Надо будет узнать у настоятельницы…

— Тише, дитя мое, тише… — приговариваю я, одновременно пытаясь оторвать ее руки от моего платья. — Нас могут услышать!

— Но вы же королева, вам все можно! — тоненько всхлипывает она, но от платья все-таки отцепляется. И очень вовремя — на дорожке, ведущей к огороду, показываются мои дамы. Наверное, их привлек поднятый послушницей шум. Только зрителей мне не хватало!

— Мы молились, — говорю я, предвосхищая расспросы. — И юной Жозефе было откровение… Вы, думаю, и сами слышали, как звала она спасителя нашего, Иисуса Христа. Так давайте же вместе вознесем молитвы Господу!

Я встаю рядом с Жозефой на колени и принимаюсь горячо молиться. Девчушка, оказывается, не настолько глупа, как я уже было подумала: она быстро пристраивается рядом и складывает руки в молитвенном жесте.

Как же я все это ненавижу! И сколько уже лет живу именно так… «Вы королева, вам все можно»… о, если бы! «Все можно» королевам бывает только в сказках, да еще, пожалуй, в мечтах таких вот глупышек, как малютка Жозефа. А вот мои дамы уже прекрасно знают, что из себя порой представляет королевская жизнь. И они от этого не в восторге, определенно. Вместо турниров и пиров они вынуждены находиться рядом со мной, безмужней женой, кочевать из чьего-нибудь замка в монастырь, из монастыря в замок, и везде быть чем-то средним между гостьями и приживалками. Да, аббатство — это мое спасение! Вот уж где я буду у себя дома и сама себе хозяйка. Правда, сомневаюсь, что кто-нибудь из них последует за мной… но там, в моем мире, они мне не очень-то будут и нужны, так что я с радостью избавлю их от своего общества. Ведь из тех, кто прибыл со мной семь лет назад из Наварры, рядом не осталось никого. А те люди, что окружают меня сейчас, мне безразличны. Вот Джоанна — другое дело, но она теперь замужем и так далеко от меня. А те, кто рядом — чужие, совсем чужие, и ни одной близкой души рядом нет…

Вот еще одно условие королевской жизни, малютка Жозефа — жить рядом с десятками людей и не доверять ни одному из них.

… Но что это мы замечтались, пора заканчивать с религиозными откровениями. Я встаю, отряхиваю подол платья, мои дамы бросаются мне на помощь. Девчушка тоже поднимается с колен.

— Молись! — горячо восклицаю я. — Молись, и Господь укажет тебе верный путь!

Незаметно сую ей в ладошку пару монет и, придав лицу подобающее королеве выражение, медленно и с достоинством продолжаю свою прогулку.

Дамы следуют на пару шагов сзади и о чем-то шепчутся. Наверное, о своей религиозной фанатичке — королеве… Ну, это не самое страшное.

Вечером я довольно быстро покидаю их и затворяюсь в своей келье. Вот за что люблю монастыри — так это за возможность остаться одной. Нигде, ни в одном замке, ни при одном королевском дворе подобное невозможно. А в монастыре, да еще при определенной сноровке — легко. Так что в последнее время я часто предоставляю возможность своим придворным развлекаться без меня. И они, надо полагать, не сильно огорчаются этому обстоятельству. Поначалу — да, это было странно. Некоторые все пытались остаться рядом, думаю, больше из привычки, чем из желания выслужиться, но я быстро поставила их на место.

— Но как же вы будете одна, Ваше величество? — посмели они все же высказать мне этот вопрос.

Своим ответом я раз и навсегда пресекла все дальнейшие разговоры на эту щекотливую тему, потому что произнесла единственно возможную в такой ситуации фразу:

— Я — не одна, я вместе с Господом…

Так что в последнее время у меня появилось гораздо больше времени на то, чтобы поразмышлять, повышивать, да просто посидеть, зная, что никто не ловит твой взгляд, не следит