Смутное время - Николай Иванович Костомаров

заявлял о своей нераздельности с Москвою, но уже считал себя государством, имеющим право заключать договоры и распоряжаться своею судьбою, – связь его с Москвою сама собой переходила из строго-государственной в древнюю федеративную. Понятно, что еще при нескольких годах расстройства такое распадение пошло бы прогрессивно, и Русь скоро очутилась бы опять с удельными землями.

Но на Руси крепче государства была другая соединяющая связь – вера. Пскович, новгородец, русский казанец, сибиряк, казак – все чувствовали одинаково, что они православные, все люди одной русской веры, принадлежат одной церкви. Даже казаки малорусские, вообще чуждые Московскому государству, на этом вопросе чувствовали свое с ним соединение и становились в ряды его защитников. Русский народ не был искусен в религиозной догматике; самые духовные, при тогдашнем малознании, были большею частью плохие богословы; но зато в народе было беспредельное уважение к внешним признакам православного благочестия: храмы, св. мощи, иконы, церковные обряды и уставы были для него предметами духовного утешения, высочайшею надеждою и опорою в жизни; в житейских бедах, не находя ни средств, ни способов избавиться от них, русский человек видел для себя единственную отраду в уповании будущей жизни, а к ее достижению вела церковь, – понятно, что народ охранял вместе с церковью то, что было дороже всего, что оставалось ему в утешение тогда, когда все отнималось; понятно поэтому, что чем угнетеннее было его положение, тем он живее ощущал важность церкви; тут все одинаково чувствовали, одинаково мыслили и все одинаково поднимались против поляков, когда убедились, что поляки, овладев Москвою, посягнут на эту святыню. Нельзя сказать, что больше поднимало русский народ – страх ли польских насилий над своими телами и «животами» или страх за веру; и то и другое соединилось вместе, тем более что те, которые не уважали веры, по народному понятию, само собою не могли быть справедливы и милостивы к православным людям. Духовенство с самого начала более других званий стояло за старый государственный порядок. Во-первых, церковь всегда охранительна по своему принципу и всегда склоняется к миру, а не к переворотам, следовательно к старине, с которою неразлучен порядок, а не к новизнам, неизбежным с беспорядками. Во-вторых, духовенство и для церкви, и для своего сословия не могло ничего хорошего ждать от польского владычества: духовные слышали, что делалось с православием во владениях Сигизмунда; они понимали и гласно вопияли, что вся эта буря затем и поднялась на Русскую землю, чтобы ввести латинство. Они понимали, что по Руси рассыпятся иезуиты и всевозможнейших видов латинские монахи и прежде всех подвергнется гонениям православное русское духовенство. В видах самосохранения духовные прежде всего должны были стоять и возбуждать народ против поляков.

После духовенства за старый государственный строй стояли более других люди торговые и промышленные; для них, поставивших себе целью обогащение посредством промыслов и расчета, естественно, прежде всего необходим порядок и мир. Их можно соблазнить обещаниями льгот тогда только, когда они видят какое-нибудь ручательство прочности: привыкши к соображениям, они дальновиднее других; каковы бы ни были тягости, возлагаемые на них государственными властями, – все же они легче беспорядка в стране, грабежей, разбоев, игры разнузданных страстей. Правда, жившие в отдаленных краях, куда не достигали польские шайки, лениво принимались за дело восстановления государства, пока у них были свои источники и пути обогащения; но торговые города, которых промыслы и операции были в органической связи с Москвою и срединою Руси, как, напр., богатая Вологда, Ярославль, Нижний, прежде и живее чувствовали необходимость государственного порядка. От этого и последнее восстание русского народа зачалось в Нижнем – городе, где находилось тогда несколько зажиточных капиталистов и промышленников, благоразумно сообразивших, что лучше пожертвовать всем достоянием, чтобы иметь средства опять нажить потерянное, чем отдать его на разграбление иноземцам и разбойникам и не видеть после того возможности вознаградить себя. Служилые люди и народ скорее увлекались надеждами на новизну, чем купцы и зажиточные промышленники. Служилые надеялись от новых властей милостей и прав, народ – льгот от тягла; и тех и других соблазняла видимая возможность скоро пользоваться обещанным, тогда как, напротив, торговый и промышленный человек не может пользоваться самыми заманчивыми нравами иначе как с течением времени, для которого необходим порядок, а коль скоро он не видит гражданского порядка и безопасности, то не дает никакой цены надеждам, ожиданиям и предложениям. Служилому дают жалованье и поместье; он пользуется жалованьем, едет в поместье и берет с этого поместья, что взять можно; его, таким образом, можно соблазнить скоростью получения; он живет службою и, при несложности управления хозяйством, не привык смотреть на будущие времена; живет – как Бог посылает. Крестьянина освобождают от тягостей – он доволен, потому что не дает того, что иначе давал бы; он уже чувствует приобретения, его нужды несложны, планов впереди у него мало. У торговца цели деятельности в будущем; он затрачивает свой капитал с расчетом увеличить его со временем, и всякий такой расчет мыслим только тогда, когда можно предугадывать в известной степени будущее стечение обстоятельств. Купцу и промышленнику пусть дадут права, свободу от пошлин и поборов – все это для него ничего не значит; ему нужно благоустройство и спокойствие в крае, чтобы он на будущее время мог пользоваться дарованными правами. Эти обстоятельства, по нашему мнению, были, между прочим, причиною того, что в Смутное время торговый и промышленный зажиточный класс, после духовенства, больше других склонялся к поддержанию старины и восстановлению расшатавшегося государства в прежнем виде; он не мог сочувствовать полякам, так как поляки его только грабили и производили в крае беспорядок, а ему нужен был порядок и мир. Служилые и черные становились воедино за восстановление прежнего государства, когда увидели суетность всех надежд на милости, льготы и права.

Безрассудство поляков также немало помогло русскому делу. Поляки сделали все, чтобы раздражить, озлобить и довести до отчаяния русский народ, и вместе с тем все, чтоб облегчить ему успех и победу над собою. У них по отношению к московскому делу господствовало противоречие побуждений, видов, соображений, намерений, и они не знали, за что им впору схватиться, куда обратиться, как поступить; считали легким, что в самом деле было для них трудно, и трудным, что могло быть легко; король оставался под Смоленском, когда ему следовало идти в Москву; Жолкевский из Москвы отступал, когда нужно было упорствовать; Сапега под Смоленском упорствовал, когда уже надобно было уступать; поляки показывали свою грозу под Смоленском, где следовало действовать мирно; поляки вступали в мирные сделки с шайкою врага, когда на нее надобно было действовать