Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Да вы что, с ума все посходили?! Столкнете ведь вагон! — Народ опять стал приходить в оживление, но тетя Тася не дала толпе опомниться. — Такие вы счастливые, что довелось вам послушать самого Лемешева! Вам радость, удовольствие, а Сергей Яковлевич устал, ему нужен отдых. Неужели не понимаете? Вы послушали, другие тоже хотят его послушать, тоже ждут. Давайте расходитесь и оставьте человека в покое! — и захлопнула дверь вагона.

Концертную одежду, цветы, памятные подарки сопровождавшие певца служители внесли в вагон через другую дверь, которую тетя Тася предусмотрительно открыла. Она быстро помыла руки, налила в стакан свежего, ароматного чаю, в розеточке — сахар, в другой — ломтики лимона, все поставила на небольшой поднос, покрытый накрахмаленной салфеткой, и постучала в дверь купе. Сергей Яковлевич сел, ожидая, что прорвался кто-то из поклонников — за автографом. Но увидел тетю Тасю с подносом в руках и, всплеснув руками, радостно, с облегчением выдохнул:

— Чай! Как это замечательно! Вот спасибо-то вам!..

— А помнишь ли свое черное платье с зеленым кантиком? Теперь уж дело прошлое, признаюсь. Это ведь я крестному рубаху хотела шить, да скроила с одним рукавом!.. Все вроде шло ладно, а когда хватились шить — второго рукава не оказалось. Думала ты или Галка для кукол взяли. Все обыскала — как растаял рукав! Крестная глядела, глядела да и спрашивает: «Был ли он?». — «Был», — говорю. А она мне: «Сатинету было мало, и я сомневалась, как ты выкроишь рубаху отцу? А ты еще и с запасом делаешь — вдруг сядет после стирки… Вот с запасом-то и вышел один рукав!» Что делать? То ли реветь, то ли смеяться? Ни то ни другое не поможет. И перепланировала я да и сшила тебе платье!

Разговорилась, развеселилась моя тетя Тася, говорит и смеется звонко, радостно, передвигается с табуреткой от куста к кусту. Солнышко греет, птицы поют, ягоды с половины кустов уже обобрали. Знакомые, проходя мимо, приостановятся, поинтересуются — отчего это с утра Тася такая веселая, будто и не хворая. Увидят меня и скажут: «А-а, вон оно что! Племянница любимая приехала! Тогда скоро поправишься».

— Возьми-ка шанежки наливные, со сметаной. Горяченькие, только испеченные. Как раз вам к чаю, — сказала соседка Антонина Никифоровна и подала через невысокую изгородь теплый сверток.

Другая тети Тасина подружка молока да яиц принесла, постояла недолго, поговорила с нами и пошла по своим делам.

* * *

Чем дальше, тем сильнее я буду мечтать и надеяться, что поеду к тете Тасе, буду слушать ее разговоры-воспоминания, а память ее «дальняя» так и останется сильной, почти неподвластной ни времени, ни забвению. Наблюдать, как она все еще красиво трудится, спокойно, по-своему интересно и достойно живет, запоминать, учиться и мысленно благодарить ее за эти бесценные уроки жизни — уж в который раз говорила я себе. Только, к сожалению, встречи наши с нею так и останутся редкими и краткими — все-то мне будет некогда, все-то я буду бежать впереди себя. Однако же каждое с нею свидание — пусть оно продлится день-другой, а то и всего несколько часов — очистит мою душу, высветит помыслы, незримо, но непременно придаст силы, чтоб жить дальше, в чем-то вразумит, поддержит в минуту трудную, научит терпению и сдержанности, скажет, что незачем плохое свое настроение, душевное ли страдание обращать в озлобленность и глубокую обиду. Тебе, мол, это все равно не поможет, не принесет облегчения, зато принесет горе другим.

И я буду жить дальше, болеть от мысли, что, наверное, недалек уж тот срок, когда не станет на свете моей любимой и единственной уже тетушки. Что настанет и такое время, когда из-за нездоровья да и немалых уже лет и я не смогу, не решусь поехать в дальнюю дорогу и, значит, не увижусь со своей тетей Тасей уж никогда… Жаль, конечно, что никак не могу уговорить ее переехать к нам. «Не обижайся, — говорит она мне на это, — я привыкла жить одна, сама себя обслуживать. А занемогу вовсе, тогда не оставь, помоги как сможешь…»

Но пока мы с нею живы, буду надеяться на встречу, буду сильной духом от сознания, что живет в Подмосковье такой дорогой и родной мне человек. И от этого мне спокойней и уверенней жить на этом свете. И всякий раз, расставаясь с нею, я буду говорить: «До свиданья, родная моя тетя Тася! Спасибо за все! Не хворай! Как только смогу — приеду». И опять оставлю ее, такую одинокую и такую мне необходимую. Прежде чем свернуть с улицы, оглянусь и увижу: стоит, как когда-то, моя маленькая, старенькая, самая на свете дорогая тетушка, неторопливо машет мне вослед рукой. И скажу про себя: «Не хворай. Поживи подольше. Я непременно к тебе приеду!»

Тетя Тася, сколько я ее помню с детства, всегда была легка на ранний подъем. Я, бывало, приеду к ней обычно ближе к вечеру, разговоримся и часто уляжемся уж далеко за полночь, а поднимется она все равно рано, хотя у нее и не семеро по лавкам, всю жизнь жила одна, относительно конечно, — родни много, желающих остановиться на ночь, приехавших в Москву по делам — Хотьково же от Москвы недалеко — или погулять, посмотреть родную столицу и того больше. Если дело было летом, то никогда не пустовала ее веранда-светелка, чистая, с накрахмаленными шторочками. В доме кухня и отделенный от нее небольшой заборкой закуток: там посудник, холодильничек, лавка, вешалка для фартуков да разных легких и удобных поддевок — чтоб в огород ли выскочить, помои ли выплеснуть, дров ли принести, одно окно, наполовину занавешенное пестренькой с оборочкой шторкой — все под рукой, все на виду, на полу ею же тканный когда-то пестренький половичок, начавший уже махриться по концам, хотя она его часто, почти после каждой стирки обметывала или обшивала ситцевой полоской. Начала уже ткать новый, но руки до этого дела доходили редко, как говорится, дом невелик, да спать не велит… так она его и не доткала… Я не без печали и часто впоследствии буду вспоминать стихотворение вологодского поэта Александра Дружининского, который расскажет:

Над застылым болотом в ту осеннюю пору

Все кричал одичало белогрудый кулик…

Умерла моя милая бабушка скоро,

Не успела последний доткать половик.

Что дала она миру? Нелегко мне ответить…

Я губами к платку ее молча приник.

Умерла моя бабушка. Нету на свете!

…Не успела последний доткать