Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Петр Павлович ругнулся, рукавицы кинул на лавку и с обидой сказал, мол, на тебя не угодишь, как токо ты со снохой жить станешь!

— А я не хочу со снохой, я хочу с Витей…

Виктор Петрович слышал все это, расхохотался так, будто веселый гром раскатился. Отец смерил сына презрительным взглядом, на меня вообще не взглянул и отправился к Паруне — одинокой, пожилой уже соседке, безотказно помогавшей всем, кто ее просил помочь в каком-нибудь деле. Помогала она и Петру Павловичу, по хозяйству, в огороде и вообще…

Когда наш сын Андрей, вернувшийся уже из армии, готовился к экзаменам для поступления в университет, Петр Павлович, его дед, жил с ним в Быковке, готовил еду, оберегал условия, чтоб внуку ничего не мешало. И сын до сих пор вспоминает, как хорошо они жили в то время с дедом. Когда начались занятия, Андрей с ребятами ездил на выходные в деревню к деду, и тот всегда был рад их приезду.

Позже, когда мы жили уже в Вологде, Петр Павлович опять облюбовал деревенскую избу больше, чем городскую квартиру. И там ему тоже была воля вольная, но с возрастом похмелье было уже мучительным, кожная болезнь то и дело выдавала его страдания, он то и дело определялся в больницу подлечиться — и домой. Но в этот раз свекор мой заболел тяжело, и было похоже — безнадежно. День ото дня ему делалось все хуже. Я дежурю возле него, жалею, рассказываю о чем, чтобы отвлечь, расспрашиваю ли. Иногда днем, когда и сестры, и санитарки на месте, съезжу домой, вымоюсь, кое-что состирну, кое-чего куплю, возьму с собой кофе да печенья, а свекру — лимонаду: до последнего часа любил он лимонад пить.

Петр Павлович, бедный, полдня под капельницами, кровью харкать стал. Я банку вымою, зубы-протез с мылом промою: чистюля был мой свекор, аккуратист. Когда вся его кожа покрывалась болячками и он натирался всякими мазями, а они все имели неприятный запах, особенно «Бом-бенг», он терпел. «Не дай Бог, запустить себя, тогда кранты», — говорил он и о себе, и о болезни на него навалившейся.

В палате, кроме Петра Павловича, лежат трое мужчин. На ночь санитарочки приносили и мне маленький топчан. Соседи по палате спят или дремлют, иной раз в разговор вступят, негромко, спокойно разговариваем, а ночь-то идет.

— Петр Павлович, — как-то спрашиваю я, — вот вы лежите, а ночи бессонные, длинные, чего только на ум не придет, наверное. О чем вы больше всего думаете, что вспоминаете?

— Мо-о-оре… — глуховато-хриплым голосом отзывается он.

— Может, расскажете мне, ночь-то и пролетит…

— А слушать если станешь, так порассказываю. Рассказать-то есть о чем.

И Петр Павлович почти всю ночь, с перерывами, чтобы отдышаться или лекарства принять, да пока капельницу меняли, все говорил-рассказывал, иногда сбивался, путая мысль или воспоминания.

МОРЕ

«К штормам я привык. Другие то и дело бегают к борту, рыгают до слез, а я нет. И не я один, конечно. Как только вода начинает закипать, валы перекатывать, болтать судно, будто это и не судно, а корыто, либо салик худой… а время — обед, я сяду на пол, миску промеж ног, ложку, хлеб в руки, да ногой-то стараюсь зацепиться за ножку стола. Тебя болтает. Ты хлебаешь. Иногда обдаст маленько из миски, но суп тот не из печи на стол — не обваришься. Беда, что штаны отстирывать придется. Парни-салаги, только что в команду зачисленные, долго приспосабливались.

Как-то дежурные по колпиту выставили бачок из-под еды из камбуза на палубу, прислонили к борту, завтра, сказали, отмоют. А завтра его и след простыл… Я даже ругаться сделался не способен от расстройства, сам пообедал сухим пайком да чаем запил мои архаровцы — тоже, сопят носами, жуют сухомятку да припивают чаем.

После обеда сказал чтоб бак к утру был хоть из-под земли, хоть из-под воды! Хоть из преисподней, но добудьте! И што ты думаешь? Я капитан-директор, уж меня ли удивить! Заглянул на камбуз и отшатнулся — там семь бачков колпитовских! Повеселело на душе: сообразительная братва подобралась. Но скоро то с одного судна, то с другого слышно — вода-то разносит — все про бачки разговор, да все в мать-перемать… Наши притихли. Я постоял в раздумье, оглядел каждого и с дежурного требую, чтоб опознал свой бак. Своего нет — все чужие. Тогда, говорю, проявляйте смекалку еще раз: выберите похожий и так загримируйте, чтоб комар носу не подточил.

И сделали ведь! Так изобразили, что хоть под микроскопом разглядывай — не к чему придраться. Думают, что дальше делать, с остальными-то. Я тоже в задумчивости. А потом таким выразительным шепотом приказываю: „А эти на дно, но без единого булька… без единого… Иначе всех под трибунал. Такое дело — флот без питания оставить…“».

Новый день наступил — жизнь продолжается. Пообещала я больному свекру, что как только ему получше станет, уговорю врача и заберу его из больницы домой.

— Отгуляете на моем дне рождения, поугощаетесь, а потом и обратно таким же манером.

Петр Павлович полежал недвижно, о чем-то подумал, в окно на небо посмотрел.

— Если Алексея Митрича хорошо попросить, убедительно, может, и отпустит. Конечно, сбацать уж не смогу, а посидеть да рюмашечку принять, думаю, совладаю. А это сколь же дён я здесь лежу, Маня, однако, месяц?

— Да нет, двадцать шесть дней…

Петр Павлович долго перебирает пальцы на руках, считает, может, прикидывает, сколько дней ждать, если «посчастливит», дома побывает…

Пришел любимый внук Андрей, с тревогой сообщил что с его женой Татьяной что-то нехорошо. Спросил как дед. Попросил съездить с ним к знакомой врачихе Майе Михайловне:

— Она Татьяну посмотрит, а я тебя потом обратно привезу и с дедом побуду.

Дежурил молодой врач Саша — я даже отчества его не знала, все его называли Сашей, и я тоже. Зашла к нему в кабинет, попросила, чтоб, если можно, он сейчас посмотрел бы Петра Павловича, и если пока особых тревог нет, то я бы съездила по делам — машина здесь, я тем же заворотом обратно.

Петр Павлович, похоже, спал, но только коснулся врач его плеча, вскинул голову, вставил зубы, привел себя в порядок, надел очки и пристально уставился на врача.

— Вы отдыхали? — Петр Павлович пожал плечами, мол, только и делаю, что отдыхаю. — Как спали? — Дед опять повел плечами, на руки свои в синяках посмотрел и опять пожал