Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

…Отошли от озерца уже порядочно, и Петр Павлович внезапно остановился:

— Вроде здесь мы с тобой не шли. Все незнакомо. Как ты думаешь?

— Определенно не шли, но я целиком на тебя полагаюсь и сбивать твои соображения не буду — у таежников ведь свои приметы есть.

— Есть-то они есть. Но если бы в нашей тайге, где я вырос… там я бы и слепой вышел. А тут… и грибы-то растут вовсе не там, где они должны расти. Может, на дерево повыше залезть да оглядеться? Я-то из-за головокружения не могу, а ты-то молодец молодцом.

— Нет-нет, давай уж сам. Сбивать не буду. Хуже нет, когда сбивают…

Долго кружили грибники по лесу. Небо уже серое сделалось, сумерки накатывались. Теперь компаньоны шли молча. Ноги гудят. В голове звон. А дороги нет! Даже маленького признака ее нигде не угадывается — как сквозь землю провалилась. В одном месте Алексей Федорович сильно зашиб ногу, рассердился, повесил с досады свою корзину на сук и пошел прочь.

— Потеряется, и шут с нею. А если на нее натыкаемся, будем уж точно знать: больше нам здесь делать нечего — обратный ориентир.

Петр Павлович расстаться со своей корзиной никак не мог: он вчера дома опрометчиво заявил при всех, что еще докажет, чего он стоит, что в любой тайге он как у себя дома, и нет такого леса, где бы он заблудился, и что он в самый негрибной год домой без грибов не прихаживал. И вот как на грех! Бывает и на старуху проруха…

Как, какими судьбами, какими молитвами вышли грибники из леса — они и сами не представляли, решили: счастливый случай. Вышли в потемках, голодные, оглушенные усталостью и безмерным раздражением друг на друга. Ползком выбрались они на крутую обочину дороги и расположились поодаль друг от друга.

Потом Петр Павлович заставил себя с неимоверным трудом подняться, преодолевая голод и усталость, на дрожащих ногах направился по дороге.

Шел сначала в одну сторону, потом пошел в другую. Пристально вглядывался в придорожные заросли, в канаву, которая тянулась вдоль всей дороги и уходила вдаль отблескивающей в ночи жестяной кривой лентой. Ничто не говорило о том, что тут часто бывают люди: ни окурков, ни бутылок, ни пачек из-под сигарет, ни кострищ. Были только комары. Петра Павловича передернуло от воспоминания, как комар съедал его на охоте.

Ни в одной, ни в другой стороне Петр Павлович так ничего и не заметил, если не считать старого железного корыта, валявшегося наполовину в воде.

— Откуда корыто-то здесь взялось? — изумился он, но тут же отмахнулся от своего вопроса. Дойдя до своего места, он пощупал рюкзак с корзиной и, уложив на него голову, пристроился поудобнее.

Спокойно не лежалось: то камешек в бок упрется, то в головах слишком высоко, то вроде мокро. Так и ворочался с боку на бок. Наконец задремал, а может, глубоко задумался. Но вдруг резко очнулся, сел, вслушался в темноту и различил какую-то трескотню: не то трактор где-то шел, не то мотоцикл или мотороллер. Он даже глаза закрыл, чтобы не распылить внимание и слух.

Сомнений не было — по дороге двигалась какая-то техника. Петр Павлович пока не окликал напарника, а мучительно соображал, как упросить владельца транспорта остановиться, чтоб помог бы, не оставил бы на произвол судьбы, довез бы хоть до города… А если это мотоциклист, и он не один? «Господи! — взмолился грибник, не признававший, надо сказать, Бога, — да помоги же мне, осени мыслью!»

И тут его осенило! Если это мотоциклист с пассажиром, то… Корыто! Корыто-то на что! Вот тебе и молитва! Однако радоваться-то шибко погоди. Он снова прислушался. А-а, вот он, близехонько! Фарой слепит, треском уши сверлит. Миленький! Хорошенький!

Петр Павлович проворно выскочил на самую середину дороги, замахал руками, запрыгал. Мотоцикл остановился…

— Ты, папаша, чего, как заяц, по дороге прыгаешь? Чуть ведь не задавил! Чего блажишь, полуночник, чего ты здесь делаешь? Х-хо, да ты еще тут не один! Уж не сударушка ли там у тебя? Ночь тут им перед Рождеством, понимаешь. Ну, ты даешь!

— Мил человек, будь добр, не брось нас, не покинь на погибель! Из милости прошу. Заблудились мы, — смахивая накатившуюся слезу, запричитал грибник. — С утра как пошло, так всю дорогу… Недавно только вышли. Да и не вышли, видно, лешаки вынесли. А куда вынесли? Ни огонька, ни голоска, ни живой души… Чисто преисподня. Не брось ты нас, пожалуйста! Алексей Федорович, ты живой ли? — громко обратился он к спутнику. И опять к мотоциклисту: — Он-то еще слабее меня оказался, сердце, говорит…

— Ты, папаша, не пойму я, от меня-то чего хочешь?

— Как чего? Увези нас отсюдова! Сам-то ведь куда-то едешь. Не в лес, думаю, на ночь-то глядя. Хотя какая ночь… Утро уж скоро. Сил совсем нет, живот крутит с голоду, всякие искры в глазах мельтешат… Ну, пожалуйста! Век помнить буду и благодарить… Да подымись же ты наконец! Навязался на мою голову! — взъелся он на Алексея Федоровича, и опять к водителю: — Пара — гусь да гагара! Семик да радуница!

— Да уж, пара так пара… Только как же я эту пару повезу? Место-то одно. Или мне самому идти пешком прикажете?

— Ты не торопись, не торопись! Вот покури пока, а мы все обдумаем детально-досконально. Только не уезжай, Христом Богом тебя прошу! Не бросай нас…

Мотоциклист уже с любопытством оглядел друзей, послушно сел на обочину дороги, закурил, шлем со вспотевшей головы снял, рядом положил.

— Ну, думайте, чего только придумаете, не знаю.

— А ты постой-постой, — засуетился Петр Павлович. — Я тут одну деталь приметил… коляску! Хоть и не совсем коляску… корыто… обыкновенное, железное, без которого бабе никак нельзя, если по поговорке. А тут выходит, что и мужику — тоже…

Он проворно засеменил в ту сторону, в которой валялось корыто, с кряхтеньем выволок его из воды на дорогу, опрокинул, приподнял, снова кинул, чтоб грязь отскочила, и вберемя приволок его, опустив перед мотоциклистом:

— Вот! Чем не коляска? Теперь бы еще трос… или веревку. Случаем у тебя не найдется ничего подходящего? А то дак ремень брючный сыму…

Водитель аж головой покрутил от такой находчивости старика.

— А в коляску эту я сейчас подстилочку из травы да из веток соображу. И-и, как в кошевке, как в лимузине! На буксире, за твоим конем, а? Что скажешь теперь?

— Изобретатель! Прямо на ходу подметки рвешь.

— А как же? Заставит нужда калачики ись. Я за свою