Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

сигаретной Любкину фамиль записал. Ольгу пообидел, всю жизнь вину перед ней переживаю. В церкву не ходил, на иконы не крестился, вот тут перед тобой да перед соседями как бы и исповедался. Вы, — сказал он в палатное пространство, — простите мое нескромное поведение и спасибо, что терпения набрались, слушали. Не очень это интересно, но, может, для кого поучительно.

— Да говори, если тебе полегчает, а нам… время быстрее идет, да и сами про себя чего вспомним мысленно, и печальное, и о чем-то посожалеем… С кем чего не бывает.

— Про Любку-то уж доскажу. Как-то стоял я на вахте и увидел ее, такую миловидную и светловолосую. Сидит и сидит на носовой корме, ветром волосы развевает, курточку на спине пузырит. Такая одинокая, спокойная, нет-нет да на рубку, на меня оглянется, улыбнется белозубо, как знакомому.

Я освободился и к ней. Ну, слово за слово. Я уж знаю, на какой она остановке сходить будет — ездила к родственникам в гости, теперь — домой. Я, конечно, с осторожностью выведал имя-фамилию, спросил адрес, да она отмахнулась весело, говорит, что у них перед домом такой красивый палисадник, в зеленый цвет покрашенный, а в нем калина да береза растут… Мне долго объяснять не надо. Как пошли в рейс, я отпросился и отправился в угор — село красиво так стоит. Вышел на Любкину улицу, издали еще увидел зеленый палисад сердцем обрадовался, спешу. Подошел, огляделся — во дворе никого. Открыл калитку в палисадник, постучал в окно, подождал… Кто-то приподнял шторку, глянул и тут же опустил. Я еще три раза постучал — безрезультатно. С сожалением вернулся на судно, и пошли мы с попутным, как говорится, ветром. Решил на обратном пути проделать такой же маневр — не может быть, чтоб с Любой не повидался. Приблизился к дому с зеленым палисадником. Во дворе мужик ходит, на меня сердито поглядывает. Я поздоровался и сказал, что хотел бы Любу повидать. А зачем она тебе, интересуется мужик. Договорились встретиться, отвечаю. В другой раз приходи, когда дома будет, — и мужик, хлопнув дверью, ушел в дом.

Ну, в другой, так в другой. Я снова жду заветной стоянки, снова поднимаюсь в угор, снова приближаюсь к дому с палисадником… И тут баба, здоровенная, как боксер, вышла на крыльцо из дома напротив и на меня только что не с топором:

— Ты чего к ней привязался? На ней уж живого места нет, так он ее из ревности бьет. Она уж свету белому не рада. Тебе кого надо-то?

— Любу Ковалеву.

— Именно эту?

— А какую же еще? Я одну Любу Ковалеву знаю. Она меня и приглашала, уж в который раз прихожу.

— Номер дома какой, знаешь?

— Да нет. Знаю только, что у ей фамиль Ковалева и что перед домом зеленый палисад…

— Ты разуй очки-то и погляди, — взъелась баба, — тут, считай, перед каждым домом зеленый палисад! Улица у нас образцовая. А ты… если еще раз явишься, так устряпаем — себя не узнаешь! Не до Любы будет!

…И опять я кругом виноват.

Ну да ладно… Ты ведь знаешь, девка, что я всю жизнь кожей маюсь. А теперь такая болезнь накатила, что вряд ли осилю. Терплю, не жалуюсь, хотя иной раз так худо бывает — едва сдерживаюсь, чтобы не заорать, как баба при родах, тогда и рад бы в рай, да грехи не пускают. Наказывает Он меня, Бог-то, и наказанье это принимаю, терплю, сколько сил хватает. А там уж кранты…

Петр Павлович посмотрел на часы, затем положил часы и очки на тумбочку, поперебирал пальцами, как бы мысленно продолжая свои размышления, может, сожалел горько, что ничего уж не изменить, и тихо сказал, как бы сам себе:

— Ну и хватит на сегодня, — со стоном уложил себя на постели и затих… — Да взять бы хоть космонавта, хоть бухгалтера… У каждого своя судьба, своя жизнь, своя молодость, свои грехи, — неожиданно произнес Петр Павлович, вздохнул, подняв руку, пошевелил пальцами и обессиленно положил ее поверх одеяла.

САШКА КУПИЛ КОРОВУ

Давно уже отбушевали ручьи, обсохли придорожные канавы, воздух сделался прозрачным, легким и в то же время вроде бы густым, напоенным соками пробудившихся трав и деревьев, когда дыши — не надышишься, когда дух спирает от вешнего ликования. И птицы, даже здесь, в городе, как одурели: трещат, чивкают, свистят с утра до ночи, молниями чиркают в высоком небе или низко и стремительно носятся меж домов, над скверами и окраинными пустырями.

Петр Павлович день ото дня делался мрачней, раздражительней, все покидывал, побрасывал. А ведь сам во всем виноват. Будь все по-хорошему, давно бы дышал в деревне вольным духом, делами занимался, а не слонялся бы из угла в угол, не надоедал людям…

Сегодня, не дав себе отдышаться, хотя в его годы без передышки на четвертый этаж — дело нелегкое, сразу пошел на кухню, кинул на табуретку плащ, попил из рожка чайника остывшей заварки, сел к окну, поразглядывал кусты и деревья во дворе, которые неторопливо, вроде даже лениво, разгоняли в себе соки; проклюнувшаяся листва была бледна и не радовала свежестью. Глядя на квелую городскую растительность, он казнил себя безжалостно, потому что в это самое время ему ясно виделась деревенская, сочная и густая, жадная до тепла и света природа.

В дверь позвонили. Он встрепенулся, на ходики взглянул — кто бы это мог быть? Однако, прихватив плащ и кепку, чтобы попутно повесить их на место, поправил очки с веревочной перевязью вместо одной дужки, направился в прихожую.

— Анна! — открыв дверь, громко воскликнул он. — Ты откуда взялась-то? Вот хорошо, что ты приехала! А я тоже только явился. Замешкайся я маленько, и мы с тобой разминуться могли бы, и я не узнал бы, что ты была, — наговаривал он, вешая свою и ее одежду.

— Могли, конечно, — с пониманием отозвалась женщина, — позвонила бы, подождала бы, да с тем и уехала…

— Я так тебе рад, Анна! Так благодарствую, что нашла время, зашла, ну, прямо сказать не могу, как рад! Ты давай разувайся, если хочешь, чтоб ноги отдохнули, платок сыми. В общем, чувствуй себя как дома. Садись к столу, чаю попьем, поговорим. Сколь время не виделись! Ты куда с такой котомкой-то собралась? Или была уж где? — отодвигая ее поклажу в сторону, поинтересовался он.

— Воск привозила в магазин, сдала, а вощину получила, все удачно вышло. Теперь надолго хватит. Давно собиралась, да ведь сам знаешь наши сборы-соборы, — с виноватой улыбкой объясняла Анна, оглядывая городское жилье.