Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века - Шарль-Виктор Ланглуа

Виновен ли был орден?

Гильом ле Мэр высказал предвзятое мнение. Но если бы какой-то епископ, не столь рьяный роялист, честно захотел к началу процесса разобраться в деле, то вопрос о виновности ордена Храма встал бы перед его совестью в следующем виде.

Обвинения

Орден Храма обвиняли в том, что он весь разложился из-за нечестивых пристрастий. Согласно папским следственным вопросникам, включавшим до 127 пунктов, прежде всего ему вменяли в вину, что во время приема он требовал от своих неофитов различных оскорблений распятия, непристойных поцелуев и разрешал содомию. Священники, служа мессу, якобы намеренно не производили освящение гостии; они якобы не верили в силу причастия. Наконец, утверждалось, что тамплиеры поклоняются идолу (в форме человеческой головы) или коту; они якобы днем и ночью носили поверх рубах веревочки, заколдованные путем соприкосновения с этим идолом. Таковы были главные обвинения. Имелись и другие: якобы великий магистр и прочие сановники ордена, не будучи священниками, считали себя вправе отпускать братьям грехи[35]; имущество приобреталось дурными путями, милостыня подавалась плохо. В обвинительном заключении все эти преступления изображались требованиями тайного устава.

Вся система доказательств основана на устных свидетельствах

Само собой разумеется, что чиновники Филиппа Красивого провели во всех «Тамплях» Франции тщательные обыски в поисках компрометирующих предметов, то есть: 1) экземпляров тайного устава; 2) идолов; 3) еретических книг. Они нашли (у нас есть описи) только несколько благочестивых трудов и бухгалтерских книг; там и сям попадались экземпляры безупречного устава святого Бернара. В Париже Гильом Пидуа, ведавший секвестрованным имуществом, предъявил комиссарам инквизиции «женскую голову из позолоченного серебра, внутри которой находились фрагменты черепа, завернутые в ткань». Это был реликварий, какие встречались во многих церковных сокровищницах XIII в.; несомненно, в праздничные дни его выставляли для поклонения тамплиерам, и не исключено, что рыцари возлагали на него для освящения веревочки, или скапулярии, какими первоначальный устав велел им опоясываться в знак целомудрия; но тут не может быть речи ни об идоле, ни об идолопоклонстве, потому что верующие, и по сей день прикасающиеся четками к реликвиям, идолопоклонниками не считаются.

Итак, следствие не нашло ни одного материального документа, ни одного «немого свидетеля», компрометирующего орден[36]. Все доказательство зиждилось на устных свидетельствах.

Но показания, за которые обещают помиловать, сколь угодно многочисленные, теряют всякую ценность, если учитывать, что их вырвали с помощью инквизиционной процедуры. Решающее значение здесь имеют слова Эмери де Вилье-ле-Дюка: «Я признался бы, что убил Бога». Так что остается только рассмотреть факты, на которые ссылались судьи, с позиции здравого смысла.

Неправдоподобность обвинений

Если бы тамплиеры на самом деле практиковали обряды и суеверия, какие им приписывали, они были бы сектантами, и в таком случае среди них, как в любых гетеродоксальных общинах, нашлись бы энтузиасты, которые бы провозглашали свою веру, испытывая от гонений мистическое наслаждение. Но ведь ни один тамплиер в течение процесса не стал упорствовать, отстаивая заблуждения этой мнимой секты. Все, кто признался в отречении и идолопоклонстве, попросили об отпущении грехов. Как ни странно, выходит, у еретического учения ордена Храма не нашлось ни одного мученика! Ведь сотни рыцарей и братьев-сержантов, погибших в муках в тюрьмах, от рук истязателей или на костре, не принесли себя в жертву за верования — они предпочли умереть, чем признаться, либо чем, сделав вынужденные признания, настаивать на своих показаниях. Предполагали, что тамплиеры были катарами; но катары, как и монтанисты в Азии в старину, страстно любили муки; даже во времена Климента V «дольчинисты» в Италии чувствовали, как их чудесно укрепляет многократное и исступленное повторение основ их учения. Палачи не замечали у тамплиеров ни сакрального наслаждения, ни ощущения триумфа. Все, что те претерпевали, они претерпевали за отрицание. Если бы тамплиеры действительно предавались бесчинствам, не только чудовищным, но и глупым, в каких их обвиняли, то все, кого допрашивали друг за другом и вынуждали сознаться, описывали бы эти бесчинства одинаково. Но если их показания согласовались, когда они говорили о законных церемониях ордена, то при описании мнимых кощунственных обрядов они, напротив, сильно расходились. Мишле, веривший в распутство ордена, очень верно заметил, «что отпирательства были идентичными, тогда как все признания различались в зависимости от конкретных обстоятельств»; он сделал отсюда вывод, «что об отпирательствах договаривались заранее, тогда как различие в признаниях придает им особую достоверность». Это как? Если тамплиеры были невиновны, их ответы на одни и те же вымышленные обвинения не могли не быть идентичны; если бы они были виновны, их признания равным образом должны были бы оказаться идентичными.

Неправдоподобность обвинений, жестокость следственной процедуры, противоречия в признаниях вполне могли встревожить судей, даже судей того времени. И какое сердце осталось бы спокойным, когда на суд являются люди, истерзанные следователями, когда они показывают свои раны, когда они заявляют о любви к церкви-гонительнице, кто бы выдержал все эти горестные подробности, отзвук которых, запечатленный нотариями большой комиссии, волнует и убеждает по сей день! Те, кто был заинтересован, чтобы на это дело не пролился свет, должны были любой ценой добиваться, чтобы публичные дебаты не состоялись ни в коем случае. И действительно, тот факт, что последним защитникам ордена заткнули рот на Вьеннском соборе, созванном, чтобы их выслушать, — это еще один аргумент в пользу тамплиеров.

Орден перед Вьеннским собором

История Вьеннского собора известна плохо. Но интриги короля Франции с целью выкрутить руки папе и добиться от собора нужного приговора угадываются. Климент V был склонен покончить с этим делом; по сообщению Альберико да Розате, он говорил: «Если орден не может быть уничтожен per viam justitiae [правосудным путем (лат.)], пусть он будет уничтожен per viam expedientiae [благодаря удачному стечению обстоятельств (лат.)], лишь бы наш дорогой сын король Франции не расстроился». Но он не чувствовал себя повелителем трехсот отцов собора, которые съехались; он был уверен лишь во французских епископах, а ведь епископы Германии, Арагона, Кастилии и Италии, почти все простившие тамплиеров в своих епархиальных округах, были склонны организовать обсуждение по всем правилам. В довершение неприятностей во Вьенне неожиданно появились девять рыцарей Храма как представители беглых тамплиеров, блуждавших в горах Лионской области; они прибыли «защищать» орден. Клименту пришлось арестовать этих злополучных защитников, не выслушав их, что было равносильно отмене защиты во второй раз, в нарушение законов. Иностранные прелаты возмутились. Тогда в окружении Филиппа Красивого поняли, что пришло время предъявлять ultima ratio [последний довод (лат.)] — силу. Из Лиона, откуда король следил за собором и где он созвал новое собрание прелатов, знати и