Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

– Просто жалко, что мы с отцом друг друга в этом плане не понимаем. И с его женой – тоже.

Господь всемогущий, вот пусть только не сейчас живот скрутит, пожалуйста.

Хэл почувствовал, как закололо холодком кончики пальцев и губы и как болезненно сжало ему горло.

Та девчонка в ванной. Громкие хлопки влажных тел друг о друга, ритмичные вздохи на его коже. Ему было тошно. Хотелось отмыться. Или сделать. Все. Как. Надо.

Он положил вилку в тарелку и потер себе кадык.

– Все в порядке? – спросила Конни и нахмурилась.

Он привел ее сюда не чтобы очаровываться, а чтобы понять, как подобраться к ней поближе. Это его обычное свидание. Свидание хорошего парня с гребаной сукой. Если она не осучилась сейчас, это может случиться потом. Нужно думать от этом. Хэл снова потер кадык и беспокойно опустил глаза.

Он очень хотел увидеть в ней грязь, потому что от грязи нужно избавиться. Устранить ее. Грязь не жалко уничтожить. У него труп в подвале, и он вчера ночью, чтоб не сдохнуть от отвращения к себе и агонии, охватившей его голову, подумал, что однажды он мог бы кинуть на одно одеревенелое тело еще несколько, в том числе – Конни.

Она чуть склонила голову набок. И он мог поклясться, что это лучшая из всех голов, какие ему доводилось видеть. Если ему доведется отсечь ее или передавить ремнем, он ее, может, отстрижет от шеи и спрячет куда-нибудь. Чтобы возвращаться, как к таинству.

Потому что на него никто и никогда так не смотрел.

Странная и беззащитная смесь жалости. Чувства вины. Она думает, что сказала что-то не то? Или сделала?

– Тебе дать воды?

Он покачал головой и неловко кашлянул.

– Еда невкусная? Тебе точно не плохо? Ты побледнел.

Побледнеешь тут, мать твою. Конни поджала губы:

– Прости, что нагрузила своими загонами. Я это, оказывается, умею делать.

– Никаких загонов, – тихо сказал Хэл. Ему это стоило очень больших усилий. – Что ты, тыковка. У тебя, говоришь, отец по новой женился? А что твоя мать?

Кажется, она умерла. Что там было, он не помнил. Мама говорила, то ли несчастный случай, то ли…

– Стало плохо с сердцем, – скривилась Констанс, но совладала с собой и спокойно продолжила: – Обычное дело. Сейчас столько стрессов.

– Н-да. – И он добавил очень искренно: – Сочувствую.

– Все в порядке. Прошло время, я со всем свыклась, – солгала Констанс.

– Отец, по-видимому, свыкся быстрее тебя, – заметил он и добавил: – Раз уже снова женат.

Она кивнула и поковыряла свой салат. Хэл задумчиво присмотрелся к ней.

Волосы – цвета темной меди. И глаза – как топь. Он когда-то давно едва не утонул в болоте, было дело, в лагере в Нью-Джерси, и навсегда запомнил густой цвет прелой травы – у себя на светлых шортах и на футболке. Он был тогда молокосос, но понял сразу, что такое смерть. И вот теперь у нее были глаза цвета смерти.

Она ни на мгновение не похожа ни на кого из тех, кто досаждал бы ему фактом своего существования. Как он ни старался, знал, что не удастся ее возненавидеть. Более того – он бы отдал очень многое, чтобы Конни жила, не потому, что он был ее не кровным, но родным. А потому, что чувствовал: он с ней одного духа.

Но это невозможно. Пощадить ее – значит пощадить их всех.

Та сука должна умереть в Хэллоуин. Все они должны умереть. И она – тоже, потому что теперь отлично его знает и, не будучи дурой, догадается обо всем. Он не попадался никогда до, не попадется и теперь. Вопрос безопасности. И Конни именно поэтому должна быть мертва, даже если он не найдет сейчас то, чего в ней так отчаянно ищет.

– Возможно, – только и ответила она про отца. – Но я думаю, он от безысходности женился.

– Разве?

– От одиночества, – уточнила она. – Не хочу его оправдывать, но после маминой смерти, должно быть, ему было одиноко.

И поняла, что снова солгала. Нет, не было. Он выждал столько дней траура, сколько полагалось для приличия, а после оказалось, они с Джо уже давно встречались. Конни было тяжко принять ту истину, что отец изменял матери. Знала ли та об этом? Терпела, чтобы сохранить семью, или хотела развестись, но не успела? Кто теперь скажет: Мелисса Мун в могиле, ее тайны умерли вместе с ней. И Конни старалась о них не думать: это была область тьмы, и она не могла ненавидеть еще и отца, который после смерти первой жены так сильно изменился, будто…

Будто бы и не было у него вовсе никакой дочери.

– Ты как раз оправдываешь, – со скукой сказал Хэл и отпил еще содовой. Ему было паршиво. Он решил, чтобы ей стало тоже. Когда людям плохо, они вскрываются. Вся грязь из-под ногтей наружу лезет. – Вообрази, что ты влюблена, тыковка.

Он и сам не заметил, как ступил на очень зыбкую почву. Но уходить с нее было уже поздно. У Конни загорелись щеки и уши. Она поправила волосы, так, чтоб они свисали вдоль лица и хотя бы малость скрывали ее румянец. Хэл был беспощаден и не сразу понял, что расставил ловушку для себя – тоже:

– Не знаю, была ли ты когда-то.

Все только ради этого. Это был вопрос без вопросительной интонации. Хэл бросил камень и набрался смелости. Аккуратно, шаг за шагом, прямо в топь. Интересно, сразу провалится или еще побалансирует на рыхлой, зыбкой почве? Констанс уткнулась в свой салат и небрежно ответила:

– Не думаю, что любила по-настоящему.

И он сначала обрадовался, а потом оторопел. Так, значит, никого не было. Или был? Но не искренно любимый, а просто кто-то для развлечения? Тогда она ничем не лучше их всех. Ему стало легче и сложнее расставлять свои капканы.

– Трудно в это поверить. – Змеи, рыбы и ледяные дорожки не настолько скользкие и изворотливые, как чертов Хэл. – Ты очень привлекательная и интересная девушка. Парни таких любят, уж мне-то можешь верить.

Но этот фокус с ней не сработал. Он говорил то, что привык говорить всем без особого труда, – но стоило ей хоть раз посмотреть на него, как сердце рванулось вверх и его сильно-сильно сдавило, будто кто-то сжал в кулак. И Хэл запнулся, не стал продолжать, растерянно глядя на Конни.

«Он почему-то сегодня сам не свой», – подумала она.

– У меня был парень, – медленно сказала Конни, задумчиво водя кончиком ногтя по столешнице. – Но