Предчувствие - Егор Сергеев

class="empty-line"/>

Чик-чирик.

Чик-чирик,

и нет побеждённых, но есть восторженные.

Я братьев люблю, я с братьями не дерусь:

с братьями драться – очень уж некрасиво.

Чик-чирик,

и Родина станет больше

на Беларусь,

а у кого-то – на всю Россию.

5.

Егор,

ну давай хотя бы «Птичий цикл»

без политики – так они говорили.

Но сейчас без политики даже птицы не ебутся.

6.

Птица клюёт по звёздочке с пригородного неба.

Как просьбы, растут на окраинах новостройки.

Но то не миры исчезают, как будто не было,

а просто мечту свою кто-то сдал

на тройки.

Круглолицые мы в оболочках из ширпотреба

на фотках смеёмся и обнимаемся, как семья.

Птица клюёт по звёздочке с пригородного неба.

Ещё полпрыжочка – вот, кажется, и моя.

(2025)

ЭГОЦИКЛ

1.

Сильный мира сего, смотри,

я – слабый мира сего,

в свои тридцать три вопящий на всё село.

Нерадивый юродивый (это стиль),

зигомёт рифмованного лонгрида.

Поцелуй меня, Сцилла.

Попробуй меня, Харибда.

Поэзия – это девочка в кабинете,

какую небесный следователь попросит,

в застывшие зенки

внимательно и нестрого глядя:

Я знаю, что тебе страшно, детка, но ты не бойся —

и покажи на медведе, где тебя трогал дядя.

2.

Однажды,

когда я ещё был в том возрасте и состоянии интеллекта,

в каком не мешало бы взять за шкирку и потрясти,

аки нашкодившего котёнка, вымазанного в молоке,

мне позвонил один умирающий человек.

Он спокойно сказал, хрипя в полуночную трубку словами,

которые и сейчас стоят надо мной

и молчат первородным ужасом в голове,

от которых я просыпаюсь посреди ночи

с воплями и пугаю женщину,

потому что она не знает, как успокоить,

а я не знаю, как объяснить.

Он сказал остывающим голосом, неизвестным по всему

миру,

в котором более не было ни весны, ни белых деревьев,

ни Москвы, ни шестидесятых, ни Оклахомы,

а только бездомная русская пустостепь:

ты станешь великим поэтом я это знаю

И добавил:

но все великие поэты прокляты

3.

Жажда всё контролировать во имя общего блага —

это так по-людски, что нет ничего человечней.

Граждане мира, граждане цифрового гулага,

одичавшие от тоски, что они не вечны.

Если каждый здесь – атомизирован и один,

то зачем я стою под огнём твоего окна, как бездомный порридж?

Выходи, выходи, или скинь мне свои ID,

мне так хочется знать, какое порно ты смотришь.

Пока важные дяди торгуют по закулисам,

пока страшные дяди друг друга вслепую рвут,

давай мы с тобой сыграем в игру, Алиса,

давай сыграем с тобой в одну плохую игру.

У неё правила так просты, что не нужен чит

(как не выпить с горла́ с завязанными руками).

Я тут немного поумираю, а ты молчи

и смотри, не моргая глазами своих вебкамер.

4.

Я помню на джинсах лето

и юность на худобе.

Мы все состоим из клеток.

Мы – тюрьмы сами себе.

5.

А циклы стихов – это просто нежные сторис.

Ласковый плач момента, как свайп и залп.

Когда бычишь бухой:зачем вы сюда припёрлись?

и знаешь ответ, что это ты сам позвал.

Ты меня вспоминала, а я всю ночь икал и пиликал

по смартфону большим (боролся, хотел отсечь его).

И вся моя жизнь, как всегда, замыкалась в цикл,

похожий на уробо́роса или женщину.

6.

Стихи мои дальние, дивные скалы без альпиниста.

Путеводные сны, разуда́лое бездорожье.

Россия любит страдания без приставки пиздо-,

а кого любишь ты – это мало кого тревожит.

А кого люблю я, тот стоит, похожий на зеркало.

То ли выжженный, то ли светлый мой визави.

Это дочь моя, это мать моя – или ты померкла

и не выжила среди этой смертной любви?

(2025)

FÜR ELISE

1.

Стакан стаута, будто чаша неупиваемая.

Не встал с дивана. Не перестал свайпать. Не переспал

с ва́йфу.

Не стал скаутом, гигачадом, не стал альфой.

Не стал омегой, не поедал прану, не знал меру.

Боялся времени, как плотоядную сколопендру.

Тикали часики. Капли, волосы выпадали.

Не обольщайся, я злой и ржавый, как робот Валли.

Вся моя радость живёт в багажнике и подвале,

чтобы шакалы её за шкалик не продавали

по срокам годности стояка и зубной эмали.

Вся моя гордость – слова́, что плакали, но стреляли,

если никто не имел способности к харакири.

Со мной смеялись только зазнобы и самураи.

Со мною пели все преподобные и нагие.

Со мною плакали только новости и трамваи.

Но что поделать – не жизнь такая, а мы такие.

2.

Лучшее, что я мог сказать о тебе:

ты – моя последняя голубая глазость.

Центробежная сила, с которой я ударяюсь

о потолок.

Неизбежная скорость, с какой меня покидает

бог.

Лучшее, что я мог для тебя создать —

это пушечный пейзаж, и на нём – сокрушённый ад.

Отступающий сон, предрассветный Гессен-Дармштадт,

и голос ребёнка, и запах свежего хлеба.

Не знающее ракет бескрайнее небо,

как фрейлино платье, не знавшее революций.

Лучшее, что я мог для тебя почувствовать —

это истинное отчаяние рыбака,

поймавшего человека.

Последняя радость двадцать первого века —

слёзы упавшего на колени к деве

штурмовика.

3.

Мы пока ещё секс,

но это только пока.

4.

А если я перед кем-то и виноват,

то только перед июльским карельским озером,

за то, что не дал ему рассмотреться в твои глаза.

(2025)

РЕФН

1.

Только свет неоновых звёзд без ритмов и рифм.

Только выставить кадр, как Николас Виндинг Рефн.

Только так умереть – красивым и молодым.

И не выйти из мод, как фэнтези или хаки.

Стать берёзовым соком в венах провинциалки.

Кто глотнёт их разок – того только бог простит.

Часовой визажист холокоста не спит на страже.

Твоя бледная кожа – холст для его ножа.

Но бежать от войны в Израиль – конечно, лажа.

Всё равно в конце драйва смерти не избежать.

2.

Мне давно уже тесно моё двуспальное тело,

как нормальному лету тесно любое дело,

минимальному техно тесно любое соло.

Меня редко вывозят – как девушку из села.

Моя нежность без спроса запела и расцвела.

Моя мерзкая трезвость сама от себя бежала.

Только если тут смерть, то где же у неё жало?

И если тут ад, то как