Предчувствие - Егор Сергеев

class="p1">Сталина,

через опричника или служителя православной церкви,

через ребёнка или ту кроткую деву с пледом.

Мы состоим из Волги

на пятьдесят процентов.

Ещё половина – кровь и белое небо.

6.

У России тени монгольские, византийские,

города не близкие, пробки адские,

но дороги быстрые и по акции

дураки дурацкие, дураки дурацкие,

вас бы вызвать на пару ласковых,

ночи длинные, ночи скользкие, ночи разные,

позы нищие, а запросы царские,

бойни пофиг, а бог как кофе:

в одном – их три.

У России руки московские,

а глаза – казанские.

Стой как вкопанный

и смотри.

(2024)

БОЖИЙ ЦИКЛ

1.

Мы росли на уютных задворках,

где страх и мечта умещались в гелик,

где в пронзительном мутном восторге

врубали быка и врубали телик,

и сквозь глыбы угрюмой застройки

гортанные ангелы нам хрипели:

да святится имя твоё, да будет воля твоя.

2.

А потом мы стояли по стойке,

дрожа, повторяли, что в нас не целят.

Ничего ведь, что с наших крестов

над курганом и храмом свисает ценник.

Эти мысли гниют, как восьмёрки

во ртах работяг и дворах панелек.

и светится имя твоё, с билбордов – воля твоя.

3.

Толпы злых, недосказанных нас —

как бездомных синиц неземная гласность.

Кто горит – тот и Газа, и газ,

и сиротки-весны голубая глазость.

Мы бредём через мясо и грязь,

ведь у всякой беды есть обратный адрес.

нам не видно своих, если гаснет имя твоё.

4.

Перепробовать землю,

злаковый каждый сорт раздеть,

смехотворными зенками вглядываясь

в первородную пустостепь.

Познавать на костях, насколько любовь взаимна.

Вспоминать рефлекторно высоковольтное твоё имя,

словно вздрагивать от удара лабораторным током.

Поиграй со мной, тот-кто-смотрит-из-наших-окон.

Постреляй со мной из ружья в слепых серафимов.

Непроглядная стая жалоб невыразимых.

Незавидное племя нас, людских, настоящих.

В небо вытянем руки, господи. Скинь нам мячик.

5.

Когда тебя нет,

всё становится веществом и качеством.

Признаком, списком,

где всё упорядоченно и чисто.

Когда тебя нет —

это словно уходит алгебра,

оставляя числа.

Словно из нас уходит война —

в тридесятый раз обожравшись падали, налегке.

И получается просто так,

что одни стреляли, другие падали,

хе-хе-хе.

Так уходит любовь,

но остаётся раздета и на хардкор быстра

та самая дева, которая тебе нра.

В податливом море,

в проруби го́внами – томный флот Ноя.

Когда тебя нет, остаётся только всё остальное.

6.

Счёт на сто лет в банке.

Кровь на стене в банке.

Плоть на столе в банке.

Слово во мне – в банке.

Словно в дыму party.

Соль на полу в хате.

Снова моргнул. Лето.

Солнце в плену света.

7.

Геройские дети, брошенные отцом,

ищущие отца.

Широкие реки кровные без конца.

Пролежни тридцати трёх лет

Ильи Муромца́.

Возраст христовый, падающие оковы.

На волю, на волю, жаворонки и совы.

Имя господне, хочешь, упоминай всуе —

имя господне только не упоминай в сое.

8.

В последнее время в храмах по воскресеньям

я вижу не бабушек-птичек, не старушоночек —

а молодых парней и юных девиц,

одетых красиво, дорого и со вкусом.

У них всё в порядке в том, что мы называем жизнью.

Но есть вопросы, и им никто не может ответить.

Ни государство, ни капитал, ни лидеры мнений,

ни даже этот высокопалубный

краш-священник.

Никто не посмеет,

никто не имеет права ответить

на эти вопросы, заданные детьми

страстных девяностых

и безыдейных растерянных нулевых.

Я, одетый красиво, дорого и со вкусом,

стою в своём храме вечного ноября.

Зажигать города, разговоры и революции,

как юность с утра, как свечку у алтаря.

(2024)

РОЗОВЫЙ ЦИКЛ

1.

Пока европейский упырь

сосёт через трубочку,

газоотводно

сытится кровию голубою,

бездонной земли,

родившей красивых нас,

я – из поэтов лучший и худший,

последний из кiтобоев и эмобоев,

с восторженным миром

выпрыгиваю раз на раз.

2.

Я видел пощёчину слева и вспышку справа,

как пляшут как черти, как нежно просятся к богу,

как школьница-детка делает ахегао,

как батюшка чертит розовую дорогу,

как вертят легко, как крысят четырёхстопно,

и как языком зажёвывается пена,

как смерти подобно всё, что жизни подобно,

как всё это – несвежо и второстепенно.

Стихи под размер нетрезвого и уродского.

Закажи мне в аптеке средство от Йоси Бродского.

3.

Хулахуп для холопа, взрослая в хлам юла.

Я лохушка, так хули богу моя хула.

Обабе́вшие девы и оскуфевшие зеркала.

Пока у вас не хватает зла, у меня enough.

Как в старой сказке —

ебашил град и визжал наф-наф.

Но как же ласково тает мрак, растворяясь влав,

я не Бальзак, я бальзам на жалах – твоих губах,

мерцаю в пятницах, ни хрена тут не разобрав.

Смотрю, на деле ты – Льва Толста́я,

а на словах?

4.

Идём на концерт Паши Техника из протеста.

Живое свидетельство гибели постмодерна.

Наша юная юность, детское наше детство.

Танцуй перед тем, как дать смертельного крена,

да крошечную ладонь окунай в джин-тоник,

ведь как назовёшь кораблик,

так и утонет.

5.

На школьном последнем звонке у меня была розовая

рубашка.

Я сам на неё заработал в травматологии санитаром.

Впервые примерив белый халат, я мыл коридоры.

И чья-то случайная группа крови на рукаве

всё приближала розовый день заветной покупки,

ведь розовый – это помесь красного с белым.

А потом я стоял на выходе из магазина,

поймав ощущение страшной и взрослой радости

за множество лет до взятия Мариуполя,

за множество лет до открытия всех КБ.

6.

Ты что, розовая?

Спрашивали одноклассники у двенадцатилетней Маши.

Маша с Алёной сидели за одной партой,

ходили за ручку и трогали губы друг друга

кисточкой лака.

А розовый – это то же, что голубой,

но только для девочек и красиво,

а значит – всегда выводит на интерес.

Ты что, розовая?

Спрашивали одноклассники у двенадцатилетней Маши,

а у Алёны никто никогда ничего не спрашивал.

Она была жирная и никого не интересовала.

Ты что, розовая?

Спрашивали одноклассники у двенадцатилетней Маши.

Как жаль, если Маша розовая,

думал я.

А Маша свалила в колледж после девятого,

вышла за гопника, овдовела, покрылась накипью.

Каждой матери-одиночке должен быть памятник

на земле и фулл-тайм ноготочки в спа-небесах.

Как жаль, что Маша не розовая, думал я.

Но лишь о себе

мы