Дом номер девять - Цзоу Цзинчжи

Искусственное око Одноглазого равнодушно смотрело на мою пуговицу, не выказывая ни малейшего признака усталости. Каждый раз, доставая деньги из-за пазухи, мой друг делал это так, будто проводил себе операцию на открытом сердце. Он долго не выпускал купюры из рук, словно прощаясь с ними. Я несколько раз взглядом намекал, что пора уходить, но он лишь невозмутимо смотрел на карты, делал ставки, не обращая на меня никакого внимания, а его изящные пальцы все так же медленно раскрывались.

Одноглазый снес пару королей и пару валетов. Мой товарищ, имея на столе три десятки и туза, вынул сто пятьдесят юаней и поставил их на кон. Пот тек по лицу Одноглазого, словно слезы, и капал на грудь. Я знал, что у того фулл-хаус — три короля и пара валетов; я также знал, что у моего друга точно не четыре десятки, ведь его закрытая карта была восьмеркой, которую я сдал ему в первом раунде. Пот Одноглазого попадал на кан и, шипя, испарялся. Он плотно прижимал к груди правую руку. Мой спутник спокойно курил. Его лицо в дыму напоминало вершину горы, окутанную туманом. Одноглазый закрыл настоящий глаз, чтобы дать другому внимательно осмотреть всю комнату, но тот все равно неотрывно следил за моей пуговицей, пронзая меня тысячами стрел. Другой парень снял свою собачью шапку, его голова была очень красной.

Наконец Одноглазый вытянул правую руку и медленно опустил карты на стол лицом вниз.

Мой друг забрал деньги, сложил одну к одной карты и передал их мне.

Мы сыграли еще две партии, он проиграл тридцать юаней, затем встал и сказал, что идет в туалет. По правилам, если время окончания игры не было оговорено заранее, проигравший решает, продолжать или нет. На столе оставались кое-какие мелкие банкноты; мой товарищ надел шапку, открыл дверь и вышел.

Стеклянный глаз наконец отвлекся, и на меня взглянул настоящий, похожий на осеннее озеро, такое прозрачное, что казалось, можно было увидеть дно. Этот глаз был красив. Под длинными ресницами скрывались невысказанные слова — такой глаз не мог принадлежать игроку. Сейчас же он загорелся, как костер у озера, и свирепо заблестел.

Мы прождали двадцать минут, но входная дверь так и не заскрипела.

Я спустил ноги на пол и встал со своего ложа из шкуры косули.

— Пойду поищу его, вдруг он провалился в выгребную яму, — сказал я, глядя в искусственный глаз.

Озеро с бушевавшим в нем пламенем повернулось в сторону Собачьей шапки.

— Я с тобой. — Собачья шапка оделся и пошел за мной.

Ночь пьянила своей легкостью. Я поднял взгляд к звездам, и пар, который я выдохнул, сделал мое дыхание реальным, видимым в холодном воздухе.

Собачья шапка с лопатой в руках следовал за мной на расстоянии двух шагов, что придавало моему положению оттенок героизма. Я вышел за ворота и начал мочиться на сугроб, в котором тут же образовалась желтоватая пещера. У меня на душе вдруг стало ясно и спокойно, как будто из тела вышла вся плохая энергия.

Повернувшись, я увидел, что мой спутник приставил нож к спине Собачьей шапки.

— Скажи Одноглазому, что я устал и сыграю с ним в другой раз. Вот тебе пятьдесят юаней. — Он вытащил пять банкнот и запихнул их за воротник Собачьей шапке.

— Не уходи просто так, врежь мне разок, до крови. — Собачья шапка повернулся, и мой спутник несильно ударил его ножом. Помощник Одноглазого, хромая, пошел обратно.

Мы отправились в поселение. Мой спутник быстро шагал по заснеженной земле, опустив взгляд, а я не мог оторваться от звезд, хоть и не знал, под какой из них находится мой далекий родной край.

На следующее утро он протянул мне пятьсот юаней и велел сводить бабушку к врачу, а на обратном пути купил несколько колод карт.

Ночь… В плену ее свежей красоты, звезд и тонких ниточек облаков, разбросанных по таинственному бескрайне-безлунному небу, чувствуешь себя одиноким и беспомощным. Но стоит ей потерять власть над тобой, она застывает, словно кусок стали. Звуки, которые ты слышишь, — лишь эхо ее внутреннего голоса. Теперь можно, не открывая глаз, лечь в постель, и, пока ты проваливаешься в сон, ночь сжимается и прячется за твоими ресницами.

Два года подряд он беспрерывно играл в карты, его рука стала походить на кисть музыканта: пальцы удлинились, на их кончиках скопилась меланхолия — казалось, он может видеть ими. Он создавал впечатление человека, протягивающего руку из-за клубов дыма и ожидающего, что ты вывернешь карманы и положишь деньги ему на ладонь.

Изначально я хотел выиграть немного денег, а завтра вернуться домой, но все проиграл, даже единственные часы, которые должны были служить мне всю жизнь.

На следующий день, когда я снова пришел играть, он с Плосконосым азартно резался в карты. Плосконосый выложил трех валетов, а у моего товарища было три короля. Он взглянул на деньги, лежавшие перед соперником, и поставил еще двести юаней сверху. Плосконосый долго сидел не двигаясь, а потом в третий раз проверил свой козырь — это был валет, — после чего начал пересчитывать деньги: сто шестьдесят юаней — недостаточно. Он все так же спокойно сидел, пуская дым, тут же оседавший у него на лице. Его выдержка была поразительной — в любой ситуации он напоминал неодушевленный предмет, неподвижно лежащий на месте. Плохие были карты или хорошие — он не выдавал себя ни единым взглядом. В тот момент он, должно быть, понял, что у Плосконосого четыре валета, а вот было у него на руках четыре короля или нет — никто бы не догадался. Плосконосый, положив сто шестьдесят юаней на стол и увидев, что мой друг никак не отреагировал на это, снял свитер и пристроил его поверх денег, после чего открыл козырного валета. Увидев четырех валетов, он взял свою карту, потер ее пальцами и открыл короля. Затем забрал деньги и не торопясь натянул на себя свитер. Его рука слегка качнулась, и я увидел на запястье часы — мои часы. Теперь они принадлежали ему.

В последующие дни я не отходил от карточного стола, исполняя роль раздающего. К концу первого дня я убедился, что мой товарищ не жульничает. Казалось, он с удивительной точностью чувствовал карты противника, а его собственные лежали перед ним, словно тяжелые камни — он редко дотрагивался до них. В решающие моменты он ставил крупные суммы и одерживал