Молох - Оксана Николаевна Сергеева

Потом Кир оторвался от нее, чтобы сделать очередной глоток. Воздуха. Виски.

– А-а-а, я поняла… «Я была немного пьяна и сама полезла к тебе целоваться…» Так ты хочешь? Как в нашей истории?

– Угу, – потерся губами о ее шею.

Потом стал целовать горячую кожу. Хрупко, едва касаясь, вызывая всплеск новых ощущений. Нежность, с которой он это делал, казалась невозможной. Ева чувствовала себя беспомощной, внезапно одурманенной. Безумной.

– У меня была другая мысль, но так тоже можно.

– Везет тебе... Еще какие-то мысли есть в голове... В моей ничего не осталось... – Ева издала глубокий вздох.

Кир, глухо рассмеявшись, забрал у нее стакан и поставил на тумбочку, свой отправил туда же.

– Я правда улетела. Серьезно… – прошептала она и прижала ладони к его лицу, ощущая шероховатость небритой кожи.

– Главное – потом вернуться. Секс с демоном штука опасная… – не утруждая себя расстегиванием пуговичек, Кир снял с нее рубашку через голову.

Ева попыталась стянуть с него штаны, он приподнял бедра, и его спортивные брюки тут же оказались на полу.

Ей нравилось, что он делал с ней. С ее телом. Душу Молоху опасно доверять – душу он сожрет и не подавится. А вот с женским телом он обращался умело. Хорошо знал, как трогать и гладить. Где кончиками пальцев, а где ладонью. Языком ласкать или губами. До полного безволия, бесконечного падения и такого же полета. Никаких условностей, никакого стеснения. Откровенно, каждым жестом доводил до пика возбуждения. Целовал каждый изгиб, каждую впадинку, все самые чувствительные места.

– Бес… Ты точно бес… – прошептала Ева, с тяжелым выдохом падая на спину.

Податливая и мягкая. Совершенно безвольная. С припухшими искусанными губами, она шире раздвинула бедра, чувствуя на их внутренней стороне легкие покусывания.

Готовясь в очередной раз потерять себя и окружающую реальность, Ева натянулась, как струна, и вздрогнула от прикосновения языка к болезненно набухшему клитору. От сладостного, невыносимого ощущения. Нового, ни с чем не сравнимого.

– Сладкая моя девочка… – он поцеловал ее живот, двигаясь вверх.

Припал к ней, мучая рот долгим поцелуем. Она почувствовала на его губах и языке свой вкус, застонала и настойчиво надавила ему на плечи. Чтобы там, где сейчас ее ласкали его умелые пальцы, снова оказался язык. Кир, слыша ее мучительный протестующий стон, провел влажную дорожку по ее животу, с этой лаской и себя подводя к той грани безумия, за которой удовольствие смешивается с болью.

Сладкая и обволакивающая. Дрожащая от каждого прикосновения языка. Мокрая и вкусная…

Он мучил ее, слизывая сладость с влажных складок, проникая языком в каждую впадинку, в нее.

Он уничтожал. Разбивал на кусочки, разрывал на молекулы ее прежнее «я». Больно, горячо, невыносимо приятно выворачивал наизнанку.

Рвало горло от немого крика. Рушились все ее представления о самой себе.

Каждое его действие, движение, касание, каждый щелчок языка вызывали электрический разряд. Ева будто теряла сознание и рассудок. Будто умирала бесчисленное количество раз, когда он подводил ее к самой вершине, но не давал кончить.

Она больше не могла этого выносить. Если в ней еще оставались какие-то спящие нервные клетки, потаенные эрогенные зоны, то он разбудил их все, оголил ее. Содрал с нее кожу.

Она больше никогда не будет прежней. Больше ничего не будет, как прежде.

Это была не дрожь – волна. Она не застонала, не вскрикнула. Она не могла даже дышать. Ее смыло. Унесло это раскаленной волной и вдребезги разбило о скалы.

Не давай ей прийти в себя, Кир перевернул ее на живот и вошел сзади, снова срывая с губ мучительные стоны.

С Молохом она получила свой первый опыт. И второй, и третий. Спала регулярно и уже думала, что кое-что знает о женском удовольствии. Нет, оказывается, чтобы познать предел чувственности и всю силу своего оргазма, надо было напиться в умат и отдаться ему полностью. Разрешить этому демону делать с собой, что угодно.

Засыпая, она думала, что не оживет после этого, не сможет шевелиться. Но всё повторилось. С той же силой и равноценной страстью.

Проснулась от его рук. Оттого что между ног снова было горячо. Кир прижимался к ней сзади, обвивая своим телом, плотно и жарко. Пальцы гладили по животу и груди, лениво и расслабленно. Губы мягко целовали шею. Даже не целовали – мягко прижимались.

То, что она вырвалась из, казалось бы, крепкого сна, Молох понял по вздоху, по едва уловимому напряжению мышц ее стройного тела. Не было слов. Только ощущения.

Ева повернула к нему голову, нашла губами его губы. И застонала ему в рот.

Боже, что это был за стон…

Такой сладкий, мучительный, полный желания.

– Ты сводишь меня с ума… – прошептал в губы, чувствуя на них улыбку.

Эти слова ничего не выражали. Они были бессильны перед его ощущениями. И сотой, тысячной доли не могли выразить его состояния. Того, что эта девочка с ним делала.

Дробила, молола. Он так ее хотел, что терял разум от одного к ней прикосновения, от взгляда. Это не проходило, не заканчивалось. Он трахал ее, брал. Ее и от нее – всё, что мог. Выжал из нее все соки, измотал, а у него всё равно крышу рвало и болело всё тело, так он ее хотел.

Как будто у него девки десять лет не было. Как будто все эти гребаные десять лет после проклятой Ви у него не было ни одной бабы. Но ведь были. Шлюх целый вагон, что он с ними только ни делал, как только ни вертел… Но ни разу он ни стонал, ни болел от желания прикоснуться. Он их не целовал. Да он вообще сто лет уже не целовался.

Секс для него был лишь средством получить разрядку, хорошим способом снять напряжение. Секс никогда не задевал чувств, не затрагивал рассудок. Был сам по себе и не связан с конкретной женщиной. Баб у него полно. Хоть за деньги, хоть бесплатно. Опытных и умелых. Разных. На любой вкус и самый изощренный запрос. Но он хотел Еву. Именно ее. Только ее. Смотрел на нее – и хотел. Когда не видел – хотел еще больше. Целовать, брать, врываться в хрупкое, изящное тело, выбивать из нее стоны-вздохи.

Вот как сейчас… Будто до этого они не спали, не переживали экстаз, не улетали за