Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон

только воплощенной в несовершенных ее проявлениях. Справедливость преследует невозможность совершенной справедливости в каждом отдельном случае. Прощение преследуется идеей прощения непростительного, что было бы высшим видом прощения, а также невозможным. Все виды биологических и физических категорий – жизнь, разум, чувства, сознание, даже существование как таковое X-существуют. Сознание нельзя свести к материи, но его также нельзя свести к не-материи.

Действие преследует поведение таким образом, что, когда мы приближаемся к этим понятиям, мы не можем выбрать между ними. Показав, что пчелы способны учиться и учить других пчел, что муравьи могут сомневаться и что крысы могут испытывать жалость, мы можем сделать что-то еще, что-то более дешевое во всех смыслах. И более эффективное: бесконечные доказательства не удовлетворят того, кто считает, что между действием и поведением нет никакой неопределенности. Мы же можем задаться вопросом: человек я сейчас или андроид? Без привлечения некоего высшего существа в качестве рефери – оно при этом должно быть еще и благим – ответить на этот вопрос невозможно. В этом настоящий гений «Размышлений» Декарта. Возможно, мысль о том, что я воображаю и действую, а не просто выполняю алгоритмы, – это всего лишь то, что андроид Тим Мортон был запрограммирован думать.

Сознание не находится ни внутри, ни снаружи физического, ни внутри, ни снаружи моего тела. Существовать – значит одновременно быть жутким двойником себя. Жуткие «нечеловечные» существа не являются продуктами расизма; они – попытка создать «здорового человека», не преследуемого своим нечеловечным (inhuman) призраком. Правильно обличать права животных у нацистов и вегетарианство Гитлера как антропоцентричные и безусловно расистские, так как они основываются на предельно ясном различии между человеческим и нечеловеческим (nonhuman), которое возможно благодаря уничтожению бесчеловеческого (unhuman) в социальном, психическом и философском пространстве. Жуткие существа не сделаны жуткими. Бытие вообще – просто жуткое X-бытие. Чувствовать солидарность – значит чувствовать себя преследуемым призраками.

Я сомневаюсь, следовательно, я солидарен с вами

Вернемся к оптометристу. Ваш окончательный выбор линз номер два вместо линз номер один не может быть совершенным, если вы считаете, что совершенное означает единственное решение вашей проблемы со зрением. Линзы номер один всегда будут преследовать линзы номер два. Линзы номер два не исчерпывают возможностей настройки под вашу систему зрения. Они не совсем соответствуют вашему зрению, как ключ, подходящий к замку, а это значит, что в данный момент мы находимся в области истины, которая радикально отступает от привычного средневекового неоплатонического монотеистического понятия истины как соответствия[94].

И в этом случае линзы не преследует своего рода потенциальность, еще один любимый способ одомашнивания странности реальных физических вещей. Согласно этой точке зрения, занятой Агамбеном в его прочтении Аристотеля, потенциальность – это открытость, в которой могут происходить всевозможные вещи, а актуальность – это когда эта открытость закрывается[95]. Но с точки зрения, которую я здесь исследую, имеется совершенное совпадение потенциального и актуального. Этим я хочу сказать, что актуальные линзы открыты, призрачны, неопределенны, как условие возможности быть достаточно хорошими линзами (а достаточно хорошие – это настолько хорошие, насколько это возможно). Призрачность, способ, которым вещь превосходит себя, или смещается от себя, или экстатически выходит из себя (ekstasis, «экзистенция»), не просто принадлежит человеку, как думал Хайдеггер. Человеческий род – мерцающее, смещенное от себя, экстатичное, колышущееся и покрытое пятнами теней. Теней, создаваемых не только какой-то другой сущностью, взаимодействующей с ним, – например, солнцем, которое светит через деревья, – но и теми тенями, которые составляют неотъемлемую часть вещи. Когда линзы достаточно близки к тому, чтобы быть «правильными», другие линзы начинают преследовать их, как если бы они были настолько на них похожи, что жутким образом были бы теми же линзами. Вне человека находится родовое существо как таковое, так что экстатическое качество Dasein на самом деле не антропоцентрично, не говоря уже о том, что оно не немецкое и не нацистское.

Не стоит отделять возможность возможности возможности солидарности от какого-то пустого потенциала, как это сделал бы Агамбен. Чарующий призрак находится прямо здесь.

Личная идентичность нуждается в обновленной версии, чтобы вообразить идентичность родового существа вне телеологической метафизики присутствия и токсичного избыточного режима выживания. Представьте высокоточную версию себя в виде зомби или андроида: жуткое состояло бы в том, насколько невозможно было бы настаивать на том, что вы теперь сами по себе, исключительно и только. «Вы» можете быть и версией андроида! Ваше представление о себе (я – это я, здесь, и обычно мы особо подчеркиваем это, думая, что я газ или жидкость, содержащаяся тут «в» этом теле) испаряется. Жуткость, паранойя и неопределенность – признаки реальности, а не нереальности.

Один удивительный вывод, который мы можем сделать сейчас, заключается в том, что паранойя – это условие возможности эмпатии. Это звучит неожиданно, но мы можем заключить, что эмпатия становится искаженной только тогда, когда она предполагает, что есть определенный человек, на определенное место которого я определенно могу себя поставить. Для эмпатии требуется энергия солидарности, вибрирующая где-то в подполе, – я присоединяюсь к вам, хотя и не могу заранее проверить, есть ли вы там. Все более и более и более глубокая неопределенность в отношении онтологического статуса сущего выглядит и крякает как любовь. Эмпатия может включать овеществление, которое усиливается в совершенно снисходительной симпатии с присущими ей властными отношениями. Это я решаю, дать ли вам монетку, когда вы просите подаяния на улице. Одновременно рождается и паранойя. Она может повернуть в любую сторону: к овеществлению, когда я пытаюсь ослабить паранойю, или к солидарности, когда я этого не делаю.

Это представляет проблему, когда речь идет о живых нелю́дях, особенно таких нелю́дях, которые генетически наиболее близки к человеку, не говоря уже о самом человеке. По мере приближения к человеку запускается вшитый редукционизм (когнитивный, этический, онтологический): паранойя побуждает овеществлять. По этой причине физики-теоретики, погруженные с головой в черные дыры и фермионы, выступают лучшими защитниками гуманитарных наук, чего нельзя сказать о нейроученых, погруженных с головой в наши головы:

Мы не можем попросить божью тварь поговорить [с нами], но можем понаблюдать за ее поведением. Можно ставить разумные вопросы, проводить правильные исследования и прийти в конечном итоге к большему пониманию. Эйнштейн изучал с таких позиций Вселенную и кое-чего достиг… Дарвин [по такому принципу подходил] к филогенетическому дереву жизни. Вряд ли Галилей жаловался… что планеты с ним не разговаривают… Но из-за того, что с животными нельзя поговорить, зоологи-бихевиористы сразу вскидывают лапки кверху и заявляют: если мы не знаем точно, что животные мыслят и чувствуют, следует считать, что эти