Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон

вещах, о вашей собачке, о пауках или о китобойном промысле. Но «спасение мира» не означает сохранение мира. Существует мир прекарного, дешевого труда, мир крайне низко оплачиваемых, чрезмерно эксплуатируемых рабочих на заводах, производящих электронику в Китае. Значит ли это, что нужно защищать эти заводы или заботиться о них?

Дешевизна мира также спасает нас от поверхностного осуждения мира[104]. Безусловно, мир не имеет смысла как метафизически наличествующая сущность, на которую можно указать; это никогда не было возможно. Но это не значит, что его вообще не существует. Это просто значит, что ваше представление о «существовании» нуждается в обновлении, обновлении, которое деконструкция (Хайдеггер, Деррида) делает легко доступным. Конец мира – это конец нормативного белого западного мира, который считает себя логичным, гладким и превосходным.

Хайдеггер утверждает, что то, что он называет мировоззрением, плохо, потому что оно вещественно и плотно. Но предлагаемое им взамен представление о мире также плотно, и оно сбоит в его мысли ввиду этого ложного совершенства. Благодаря экологическому сознанию вы воспринимаете свой мир как неисправный, поломанный – именно потому, что множество самых разных вещей выбивается за пределы нормализованного фона, воспринимаемого нами как наш мир, который чаще всего имеет глубоко антропоцентрическое измерение. Множество неожиданных вещей появляется в результате таяния арктического льда (метан, базы времен холодной войны…), вещей, глубоко запрятанных, а еще глубоко запрятанных в нашем бессознательном мыслей и допущений.

Но благодаря этому сбою можно прийти к осознанию чего-то глубокого. Понятие (гладкого, полного) мира как таковое также распадается. Его невозможно собрать вместе, потому что само понятие гладкого функционирования, когда из него ничего не торчит, глубоко антропоцентрично. Миры не такие. Это означает, что мы преобразовали нашу идею мира. Мир как раз и есть это изодранное перфорированное лоскутное одеяло, которое вовсе не начинается и не заканчивается определенным горизонтом, – временные и пространственные горизонты, кстати, точно так же полны дыр и размыты.

Это, в свою очередь, означает, что мы можем делиться мирами. Мы делим наш человеческий мир со всевозможными другими истрепанными, поломанными мирами. С миром пауков, миром тигров, миром бактерий. Витгенштейн был неправ: мы можем понять львов – по крайней мере, до некоторой степени. И не потому, что мы снисходительно расширяем наш мир, а потому, что наш мир перфорирован – мы и себя не вполне понимаем. Мы можем понимать тигров и самих себя модально: мы можем делиться мирами на одну пятую или чуть больше, чем на половину. Не обязательно делиться всем или ничем. Делиться миром – значит регулярно нарушать закон исключенного третьего.

Мы просто обновили или, скорее, откатили мир до многообразия, которое по своей природе открыто нечеловеческим существам. Это лучше, чем полностью отказаться от мира и утверждать, что мира вообще нет – ведь это тоже антропоцентрично. Это все равно что сказать, что, поскольку я не могу играть с этим футбольным мячом, никому другому больше нельзя с ним играть. Перфорированные миры могут пересекаться. Этот кот не гость в моем доме; он – член семьи, которая на самом деле не моя семья, и я могу думать об этом, не возвышая кота до какого-то особого снисходительно дарованного статуса, а подмечая, что мой перфорированный мир пересекается с его. Подмечая, что семья – это также симбиотические отношения, непростые и зависящие от условий, а не плотный мир с гладкой границей. Мы оба гости друг у друга, гости дома, а дом – это наш гость.

Понятие мира имеет форму формы глагола, – «мир мирует», – так что его лучше всего рассматривать как эмерджентное свойство алгоритмического процесса. Вы вступаете в контакт с вещами, и ваш мир возникает из этого процесса. Вы готовите, ходите по магазинам, целуете своего парня, создаете читательский кружок, ломаете палец на ноге и ковыляете в больницу, бросаете работу, идете на митинг. Это ваш мир. Мы склонны думать, что мир плотный, жесткий и совершенный из-за алгоритма агрологистики, работающего на заднем плане социального пространства.

Мир всегда призрачен. Мир – это шум, который создает ваше поведение. Мир обладает виртуальным модальным качеством, от которого невозможно избавиться. Миры представляют собой частичные объекты, как и все остальное. Они больше, чем целые, частью которых они являются. В биосфере есть много-много миров, и эти миры не просто компоненты биосферы, так же как семья – это не моя отдельная семья.

Миры суть функции алгоритмов, а алгоритмы могут быть более или менее подробными и содержать больше или меньше инструкций и включать в себя большее или меньшее количество существ. Это означает, что логика, описывающая миры, должна быть модальной и касаться большего и меньшего, а не существующего или несуществующего. Очень сложный рецепт изысканного десерта может создать довольно развитый мир, в то время как камень, лежащий на дне пруда, не может. Палестинец, швыряющий камень в полицейского, может быть частью очень сложного мира, основанного на алгоритме, который содержит множество шагов и запутанных строк кода. Но палестинцы, камни и повара, готовящие десерты, могут делиться своими мирами или нет, потому что их миры неизбежно перфорированы. Мы можем поговорить со львом и можем выслушать льва. Кошки поняли, как разговаривать с людьми, – в нашей компании они разработали целый ряд звуков «мяу». И не служит ли это свидетельством того, что язык как таковой не является исключительно человеческой вещью и что сам по себе человеческий язык может содержать нечеловеческие термины? Кошки не учатся волшебным образом говорить по-человечески. Это люди используют нечеловеческие слова, потому что язык гораздо менее исключительный и особенный, чем мы думаем, – потому что миры по природе своей перфорированы. Мяу, подобно индикаторам приборной панели машины или адресу на конверте, имеет значение и актуальность, потому что это часть множества взаимодействующих проектов. Мяу относится к груди и молоку. Человеческие дети похожи на кошек: они учатся произносить звук, который связывает грудь матери с их губами.

Сознание, язык, мир: дело не в том, что таких сущностей не существует. Дело в том, что они намного дешевле, чем мы считали. Нагель и Витгенштейн утверждают, что мы вообще не можем отождествлять себя с мирами летучих мышей и львов. Но можем ли мы отождествить себя с человеческими мирами?[105] Можем ли мы отождествлять себя с нашими собственными мирами? Что означает отождествлять себя, если тождественность – совсем не то, что под ней подразумевается? Конечно, мы можем разделить мир со львом, и она или он могут разделить наш.

Модальные существа

Георг Кантор показал, что существует разрыв между числами и множествами чисел. Точно так