Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон

Явлений может быть больше, чем вещей. Поскольку причинность имеет место в сфере явлений, это дает основание для возникновения новизны, а новизна – это важнейший ингредиент революции. Нам сложно понимать эти парадоксы, потому что мы привыкли идти в направлении трансцендентности к более постоянному наличию.

Все это означает, что то, каковы вещи, субцендирует то, как они являются, и именно так явление становится смертью. Даже гипотетический, томящийся одиночеством, полностью обособленный объект вроде черной дыры придет к концу именно потому, что его сущность субцендирует его явления. Вещь субцендирует свои явления. Не таково ли определение умирания? Я становлюсь вашим воспоминанием, кусками смятой бумаги в мусорной корзине, трупом, какими-то мелкими монетами. Эти явления превосходят меня, и я рассредоточиваюсь в странную, неосязаемую близость. Явление никогда не выражает целое, не говоря уже о чем-то большем, чем целое. Гиперобъекты исчезают «по нисходящей», а не по выходящей в нечто парадоксально более физическое и, следовательно, более хрупкое, чем существа, которые их составляют. Этим объясняется, например, вязкость гиперобъектов, тот факт, что они пристают к вам феноменологически, где бы вы ни находились. Такими липкими их делает их гиперфизичность, ближе, чем дыхание, ближе, чем руки и ноги: ртуть в моих клетках, излучение, пронизывающее мою ДНК. Субцендентность, которую мы обнаруживаем в гиперобъектах, предполагает, что, возможно, мы уже пересекли черту, ограничивающую мысль (даже атеистическую мысль) религиозной догмой осевого времени. Конец идее огромных, всеобъемлющих, тиранических существ, которые больше нас, крошечных, незначительных мух, которых они используют для своих забав.

Субцедентность – не то же самое, что индивидуализм. Индивидуализм подразумевает, что индивиды более реальны, чем группы или целые. Индивидуализм в политической сфере хорошо выражен неолиберальными политиками: «Общества не существует» (Маргарет Тэтчер). Согласно субцедентности, целое и части одинаково реальны. Просто целое меньше суммы своих частей. Чтобы прояснить это, мы можем построить логический квадрат:

Рис. 2. Эксплозивный и имплозивный холизм

«Больше чем» должно означать «иметь больше качеств, чем». «Более реальный, чем» должно означать «иметь больше сущности, чем». «Магия рынка» и увлечение теорией систем определенно находятся в положении (2): целое и части одинаково реальны, но у целого больше качеств, чем у суммы его частей. Но неолиберализм, который это провозглашает, находится в положении (3): целое больше, но менее реально! Это объясняет, как (2) можно использовать в качестве завуалированной формы индивидуализма. Но теперь мы можем увидеть, что этот индивидуализм основан на удивительном парадоксе.

Нас это восхищает, даже если мы не идеологи свободного рынка. Это позволяет и индивидуалистическую рыбку съесть, и в воду не залезть, включая ее в целое. Кроме того, эмерджентность требует, чтобы части были менее реальными (позиция 1). Части в этом смысле – просто заменяемые компоненты, если сорвать очаровательную листву теории Геи.

То, как (1) может перетечь в (2), напоминает нам о религиозном происхождении стандартного холизма, который основан на стандартной агрологистической онтологии. Согласно этой онтологии, «иметь больше качеств, чем» не отличается от «иметь больше сущности, чем», потому что существование должно означать полное и определенное существование, в противоположность несуществованию. Если что-то живее чего-то другого, оно должно быть более существующим. Для квазисуществования, темного, призрачного существования, пронизанного небытием, нет места. «Реальнее, чем» и «больше чем» становятся неразличимы.

В случае субцендентности нельзя сказать, что целое менее реально или более реально. «Меньше чем» становится возможным отличить от «менее реально, чем». Целые не могут быть машинами, сделанными из заменяемых компонентов. Утверждение, что биосфера или государство превосходит маленького меня в том смысле, что я становлюсь заменяемым компонентом более крупной машины, – просто религиозная мистификация. Точно так же инверсия Просвещения, а именно что части (индивиды) более реальны, чем целое, – это та же мистификация, только поставленная с ног на голову. В этом смысле Маркс был совершенно прав, рассматривая философию Просвещения как форму мистификации. Но он был не прав, считая (капиталистическую) экономическую теорию Просвещения фетишизмом, аборигенным верованием, существующим в разочарованном веке – на самом деле произведенным из разочарования в результате цинического поворота истории. Теория фетишизма отличается от культур коренных народов, но идентична религии осевого времени, хотя и в перевернутом виде. В самом деле, она больше всего похожа на идею, что неодушевленные вещи обладают душой. Яхве вдыхает жизнь в глину. У Декарта внутри протяженного тела находится res intellectus. У Платона колесницей тела управляет душа. Иезуиты описали тибетцам воскресшего Христа с помощью местного слова, обозначающего «зомби», и тибетцы по понятным причинам восстали.

Если целые всегда меньше своих частей, неолиберализм меньше, чем преподносит его цинический разум. Он не злой бог, пытающийся меня убить, а нечто, что слишком легко (для демонстрации интеллектуальной изощренности) подорвать, например, отключив маленький немецкий городок от энергосистемы, основанной на нефти[108]. Необходим критический «гностицизм» – не карикатурная патологизированная версия, которая разделяет душу и тело, а еретическая, в которой проблему представляет как раз вера в огромного, злого неолитического бога, настолько далекого, что к нему невозможно приблизиться. Бакунин: «[…] божественные частицы, человеческие души сохраняют смутное воспоминание своей первобытной божественности и непобедимо влекутся к Целому. Они ищут друг друга, они ищут его»[109].

Хрупкость гиперобъектов – это политически хорошая новость. В причитаниях цинического разума неолиберализм предстает вездесущим психопатом Ктулху – ему нравятся такие мрачные разговоры. Но онтологически неолиберализм весьма невелик по сравнению с белым медведем. Может быть, именно этот тип мышления отличает анархиста от марксиста или, во всяком случае, определенного вида академического марксиста. Такой тип теоретика идеологии на самом деле просто верит в Ра, тот тип, который бездумно ретвитит агрологистический мем, невероятно преуспевший в превращении Земли в узкую трубу вымирания темпорального диаметра.

Субцендентность влияет на вещи вроде национальных государств, которые кажутся огромными и могущественными. Субцендентность – это причина, почему вам нужен паспорт: не для того, чтобы гарантировать вашу идентичность, а для того, чтобы гарантировать и защищать идентичность государства. Исламофобия считает мусульманских террористов неизбежной частью какой-то более крупной тайной организации, тогда как белых террористов в США всегда называют «одинокими волками». И неважно, сколько из них расстреливает людей в церквях или у клиник, где делают аборты, или взрывает правительственные здания, пройдя подготовку в христианском эквиваленте тренировочного лагеря «Аль-Каиды». Сколько бы ни было волков, они всегда рассматриваются как волки-одиночки, а не как члены стаи[110]. Идея, что целые больше суммы своих частей, идеологически удобна, потому что тогда исламофобия может утверждать, что исламские террористы составляют часть какого-то эмерджентного, тайного целого, в то время как белые террористы – это индивиды без целого.

Человеческий род