Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон

Озадаченные жестким сильным корреляционизмом лингвистического поворота, многие ученые-гуманитарии не пытаются предотвратить это скатывание к самому базовому разграничению между людьми и нелюдьми́. Идея, что (человеческий) субъект, или история, или экономические отношения представляют собой Решателя, а коррелят – пустой экран, исключает паранойю. Подумайте об эмоциях. Мы наблюдаем некоторые эмоции у нечеловеческих существ, вроде слонов, но мы менее склонны позволять слонам испытывать эмоции, которые кажутся нам менее полезными. Мы можем позволить слонам быть голодными, когда они выглядят голодными, но нам трудно допустить, чтобы они были счастливы, когда они выглядят счастливыми[97]. Это по какой-то причине было бы антропоморфным и, следовательно, плохим. (Что, если беспокойство об антропоморфизме само по себе служит прекрасным примером человеческого поведения, а именно… антропоморфизма?)

Интересно, что мы думаем, что простое выживание (а значит, и голод) более «реально», чем качество существования, например счастье. Простое выживание, голод мы полагаем «реальными» условиями, то есть не имеющими ничего общего с собственно человеческим. Именем этого выживания, чистого существования без оглядки на какое-либо качество существования, и была совершена экологическая катастрофа. Этот утилитаризм, принимаемый по умолчанию, был очень вреден для нас, не говоря уже о других формах жизни. Мы думаем, что он хорош своим признанием того, что простое выживание важнее нашего существования как людей! Этот вывод говорит сам за себя.

Разделение между «сущностным» и «поверхностным» лежит в основе различия между реальностью и явлением в твиттер-сфере более-менее истинности, призрачном пространстве, в котором случаются истина и ложь[98]. Мы считаем, что простое поведение находится на стороне реальности, – это то, что мы можем наблюдать эмпирически, – тогда как действие выступает загадочным аспектом того, как ведет себя только одно существо (обратите внимание на парадокс). Распознать здесь метафизическую, онто-теологическую нагрузку не составляет никакого труда. Несмотря на отсутствие эмпирической проверяемости, мы способны указывать на (человеческое) действие в эмпирической сфере, и мы воздерживаемся от всего, даже отдаленно похожего на желание указать на действие, когда речь идет о нелю́дях. Но для этого разделения нет причин.

Обычно на данном этапе рассуждений философия может редуцировать человеческое действие к чистому поведению. Это ослабит паранойю, что не очень хорошо. Но это представляет большую проблему еще и потому, что, если я просто демонстрирую поведение, редуцируя действие таким образом, как тогда я могу проверить, что я все делаю правильно? Я пойду другим путем. Это не означает наделение нечеловеческих существ способностью действовать. Мне интересно разобраться с этим произвольным разделением.

Полезность как движущая сила форм жизни и эволюции чрезвычайно переоценена. С точки зрения ДНК половое демонстрационное поведение обходится слишком дорого. Почему оно вообще развилось? Должно быть, из-за того, что так обстоят дела: реальность на самом деле не что-то банальное, скрытое «за» явлениями, так что полезность не нечто банальное, скрытое за более «бессмысленными» целями. Это различие во многом связано с глубокой неопределенностью в отношениях между действием и поведением. Для Канта произведение искусства ведет себя так, будто оно действует… прямо как мы. Эта неопределенность помогает понять, что между бытием и явлением есть разрыв, на который мы не можем указать, – он трансцендентален.

Кант утверждает, что мы знаем, что реальность существует не потому, что мы можем указать на нее, или ударить по ней, или увидеть ее непосредственно, – такого рода подтверждение может быть подкреплено лишь угрозами насилия, так как оно предполагает метафизические убеждения, – а потому, что мы способны на глубоко неопределенное, неэгоистическое переживание, которое он называет красотой. Красота – это призрачное сущее, которое преследует меня в моем «внутреннем» пространстве или, скорее, заставляет меня осознать, что я нахожусь совсем не «внутри» чего-то, а странным образом смешан с тем, что вижу «там», так что я не могу сказать, кто виновен в переживании красоты, я или картина. Попытка отнести переживание к «здесь» или к «там» приводит к его разрушению. Если вы думаете, что дело в некоей особенности «Моны Лизы», скажем, в улыбке, то тысяча фотокопий улыбки должна быть в тысячу раз красивее, чем реальный опыт, который вы переживаете, глядя на нее. Но такого быть не может. Или, если вы думаете, что дело в некоей реакции, которую вы можете обнаружить, например, в вашем мозге, к примеру, определенный нейротрансмиттер, тогда тысяча таблеток, состоящих из действующего вещества этого нейротрансмиттера, должна в свою очередь создать впечатление в тысячу раз прекраснее. Но это не так. Это убьет вас.

Красота – это странное переживание, потому что в ней я чувствую что-то, что я не могу почувствовать, или, как выразился Китс, «чувство, что ты этого не чувствуешь»[99]. Я не могу постичь переживание красоты, не разрушив его, поэтому я должен оставить его в его глубокой неопределенности, неопределенности, которую я часто испытываю как витающую грусть без чего-либо конкретного, о чем можно было бы грустить. «Грусть» здесь – это счастье без понятия: «Грусть – это счастье для глубоких людей»[100]. У грусти здесь нет особого объекта: мы не говорим о меланхолии, которая представляет собой отпечаток потерянных объектов. Грусть обходится без объективации, она призрачное витающее удовольствие, которое не может быть прикреплено к объекту, потому что она неспособна к овеществлению. Грусть преследует меня в такой степени, что не становится стряпней моего эго, но случается в моем эмпирическом пространстве. Она и часть меня, и нет. Грусть – это красота во всей ее призрачной странности.

Красоту преследуют

Каким образом я могу испытывать переживания, находящиеся за пределами моего эго? Все потому, что я не совсем я! Я полон дыр, потому что я, как и все остальное, живая, дышащая неисправность, состоящая из всевозможных вещей, которые не являются мной, которые постоянно ведут себя не так. Такой опыт за пределами эго – непререкаемое опровержение солипсизма без необходимости дальнейшей эмпирической верификации, потому что даже если вселенная состоит только из меня, то это я и еще один я. Или есть только я и моя галлюцинация, существо, которое не я. Более того, другой я постоянно пристает ко мне, так что я у меня нет ни минуты покоя. Я мерцаю. Кроме того, я не могу решить, действительно ли это я или это влияние какого-то другого существа. Красота означает сущее, преследуемое другой сущностью, которая может быть или не быть мной, но это совершенно неразрешимо.

На более фундаментальном и еще более странном уровне призрачность стола, который может двигаться сам по себе без механического воздействия, и его вплетение в мир паранормального как раз и является