Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон

проблемой. Метафоры могут сбегать от своих создателей; подобно танцующим столам, они могут безобразничать и выбалтывать истину, которую автор в них не вкладывал. Если Маркс говорит, что танцующий стол по необходимости абсурден, так что вычисляющий стол (тот, что производит понятия своими деревянными мозгами) еще более абсурден, то он неявно разделяет субстанциальную онтологию, в которой явление отделено от бытия, а субъект от объекта и в которой есть логика, не допускающая противоречий и исключенного третьего. Это прискорбно, потому что сам Маркс, заимствуя доводы у Аристотеля, утверждает, что капитализм провозглашает субстанциальную онтологию. Когда Аристотель говорит о понятии материи, это похоже на поиски в зоопарке «животного», а не различных видов, вроде обезьян и птиц майна[101]. То, что Аристотель говорит о материи, Маркс говорит о капитале.

Вещи не могут двигаться сами по себе, потому что это нарушало бы закон непротиворечия. Стол должен двигаться механически, а не сам по себе или телекинетически. Зрелище его движения должно быть ложным явлением. Но это означало бы признание не-странности вычисляющего стола, который производит понятия своими деревянными мозгами. Стол может казаться мыслящим. Мыслящий стол сталкивает нас с паранойей искусственного интеллекта: мы никогда не сможем доказать, личность это или нет.

Но если танцующий стол на самом деле не танцует, значит, он на самом деле не мыслит. Тогда товарный фетишизм вообще не работает, но этого не может быть! Устранение странности отменяет идею товарного фетишизма. Кажется, Маркс здесь одной ногой ступает в мир солидарности с нелюдьми́. Свидетельством этого может служить и доброжелательный юмор, с которым он говорит о таких вещах, как столы и сюртуки. Маркс почти что признает существование столов, которые танцуют сами по себе или двигаются при помощи телекинеза.

Поскольку неясность разграничения между действием и поведением представляет собой часть большей неясности разграничения между живым и неживым, в полной мере объять призрак нечеловеческого – значит объять призрак всего чего угодно «живого», которое движется без механического воздействия. Если это так, то это разъедает биоцентрическое и биополитическое понятие Жизни, противопоставляемой не-жизни. Кроме того, объять эти призраки – значит объять призрачность, то есть сделать невозможным разделение явления и бытия, когда базовая онтологическая неясность оказывается условием возможности существования как такового.

Идеологическое здесь состоит в том, что танцующий стол стреноживают и заставляют вычислять (человеческие) ценности. Предположение, что стол представляет собой неотформатированную поверхность, что он становится собой только тогда, когда (человеческие) экономические отношения форматируют его – либо потому, что он представляет собой неоформленную материю, либо потому, что он служит пустым экраном для человеческого желания, – есть неотъемлемая составляющая овеществления, а также причина того, почему капитализм работает. Чтобы коммунизм превзошел капитализм, он должен превзойти этот антропоцентрический режим «чрезмерной добычи»; в противном случае он становится лишь одним из вариантов той логистики, которая породила капитализм.

Марксизм не работает и поэтому не выживет, если в его устройство не будут включены нечеловеческие существа. Более того, включение нечеловеческих существ подразумевает также включение призрачности. А это значит, что столы могут танцевать. А это значит, что различие между «формой жизни» и «столом» в каком-то смысле рушится.

Перфорированные миры

Давайте вернемся к концепции мира. Мир – это глубоко хайдеггеровское понятие, оно связано с тем, как Dasein со-творяет реальность, коррелирует с ней или решает (Decides) относительно нее (какой бы термин мы ни выбрали). По Хайдеггеру, люди суть те, у кого мир полон: мир – это процесс, мирование, а люди суть мирующие существа. И немецкие люди лучшие в мировании.

Нацизм Хайдеггера более чем прискорбен, и жаль, что реакция на него так часто сводится к поверхностному осуждению при одновременном использовании его терминологии или понятий, порождаемых его мыслительной областью, понятий, имеющих в конце суффикс «-сть».

Но хорошая новость заключается в том, что, как и антропоцентризм Маркса, нацизм Хайдеггера – это баг, а не фича. Метафизика присутствия, которая позволяет говорить о немцах как о лучших в мировании, на самом деле не легитимна в пространстве хайдеггеровской мысли. Более того, понятие мира работает только в том случае, если мы позволяем иметь его нелю́дям. Хайдеггер говорит, что «животные» «скудомирны» (Weltarm), а неодушевленные существа, такие как камни, вообще не имеют мира. Но на самом деле мы можем позволить иметь мир не только кошкам, но даже водопадам. Мы можем это сделать, потому что мир очень дешев. Для этого нам не нужно возвышать кошек и водопады до статуса человека, и это прекрасно по другой причине. Если мир – это награда за то, что ты особенный, то траектория внутри этого понятия неизбежно ведет к нацизму. Но если мир – это невероятно дешевая вещь, которую могут иметь и черви, то это значит не то, что черви могут быть нацистами, а то, что нацисты просто очень запутавшиеся, надутые черви.

Почему мир дешев? Потому что мир по сути своей недостаточен, изорван и неисправен. Мир перфорирован. Нет идеальных, гладко функционирующих миров и версий для бедняков. Иметь мир – значит, по существу, быть Weltarm[102]. Мир – это единственное, чем вы можете быть скудны, не потому, что вам не удалось насладиться им, как офицеру СС, а потому, что мир как таковой – это скудость. Мир структурно, бесконечно перфорирован:

Я читал сегодня в новостях

О четырех тысячах выбоин в городе Блэкберн, графства Ланкашир.

Пусть они были малы,

Пришлось пересчитать их все.

Теперь известно, сколько нужно выбоин, чтобы заполнить Альберт-холл.

I read the news today, oh boy

Four thousand holes in Blackburn, Lancashire.

And though the holes were rather small

They had to count them all.

Now they know how many holes it takes to fill the Albert Hall.

(The Beatles, «Один день моей жизни»)[103]

Это чудесно и в другом смысле: если полного мира не существует, то не существует и такого понятия, как «не мир», вообще. Так что даже у водопадов есть миры! Мир достаточно дешев, чтобы все его имело. В этой реальности нет (полного) мира или нет мира вообще; есть ряд пересекающихся миров.

Эта дешевизна спасает нас от популярного тупика мира как нормативного понятия. Иногда мы слышим, что мирование – это особенное свойство форм жизни, и в этом видят причину для заботы об этих формах жизни. В какой-то степени это так. Мир не зависит от сознания. Дело не в том, чтобы знать, что существует какой-то мир. Речь идет о