Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров

Августа III, как выгодно будет для Саксонии иметь при русском дворе представителя-фаворита. Тому идея понравилась и… Понятовский получил официальную аккредитацию послом Саксонии в Петербурге. Но задним числом спохватился и французский министр иностранных дел Берни. Его подчиненные разлучили без пяти минут царицу с фаворитом! Нет, не надо с ней ссориться. Лопиталь получил приказ поддержать назначение нового посла, прекратить подкопы под него.

Глава 10

А была ли «измена»?

Армия Апраксина еле тащилась через Литву. Тормозили ее многокилометровые обозы, страшная жара. Реки пересыхали, вода портилась, тысячи солдат страдали животами. Бестужев, будучи другом командующего, подгонял его, писал о недовольстве императрицы. Хотя Фридрих русских не опасался. Бил австрийцев, а в Восточной Пруссии остались 30 тыс. солдат фельдмаршала Левальда и 10 тыс. ополченцев. В победе король был уверен, заранее расписал Левальду инструкцию: разгромив русских, он должен начать переговоры о мире. Условия предложить легкие, Пруссия заберет себе несколько областей, даже не российских, а польских.

У Апраксина границу Пруссии пересекло 55 тыс. бойцов. Остальные лежали больными, отстали с обозами на переправах у Немана. Утром 19 августа Левальд умело подловил русских у деревни Гросс-Егерсдорф. Наши колонны растянулись на узкой дороге через чащобы. А когда авангарды вышли из леса, на них неожиданно обрушились все силы пруссаков. Русские дрались отчаянно. Но их обтекали с флангов, расстреливали из пушек. А сзади, на тесной лесной дороге, царил полный хаос. Ее забили телеги, орудия, отступившие подразделения.

Спас положение молодой генерал Петр Румянцев. Сделал то, чему не учили ни в одной европейской армии. Воевали-то сомкнутым строем, ротными и батальонными каре. А Румянцев с несколькими полками, застрявшими в хвосте армии, ломанул без дороги — через чащобу, всей массой, как получится. Продрались через бурелом и врезали врагам в открытый фланг — они же со стороны леса атак не ждали. Державшиеся войска тоже воодушевились, наподдали. Неприятелей загнали под огонь их собственных батарей, они побежали. Пять часов свирепой схватки обернулись победой!

Битва у Гросс-Егерсдорфа

Пруссаков двинулись преследовать, но они откатились в Кенигсберг и применили тактику «выжженной земли» — уничтожали селения, запасы продовольствия, фуража, «оставляя повсюду знаки крайнего и беспримерного свирепства над собственными своими подданными и лишая своих последних пропитания» (потом свалили на русских). А у наших воинов припасы иссякли, они голодали. И после жары залили дожди, превратив дороги в болото.

27 августа Апраксин созвал военный совет. От болезней и в битве погибло 12 тыс. солдат, 15 тыс. лежали больными и ранеными, катастрофически не хватало лошадей [46, с. 325]. Под стенами Кенигсберга, где засели все силы Левальда, наши голодные и больные войска просто вымерли бы. Мнение было единым: отступать к отставшим обозам, к своим границам. Даже возвращаться было тяжко — в грязи, под дождями. Из-за падежа лошадей пришлось жечь телеги, заклепать и бросить часть старых громоздких пушек. Но в Петербург об отходе Апраксин не доложил. Отлично представил — Конференция запретит ему отступать, и для армии это станет концом. Командующий спас ее, взял ответственность на себя.

А в русской столице 28 августа узнали о победе. Праздновали, ликовали. Елизавета устроила торжественный прием всех сановников и иностранных послов. Ждали новых известий — о взятии Кенигсберга. Но 8 сентября государственную верхушку тряхануло так, что даже о войне забыли. В Царском Селе на Рождество Пресвятой Богородицы царица вышла из церкви и потеряла сознание. Ее даже сочли умершей, долго не могли привести в чувство. И снова закутилась возня у Шуваловых, Воронцовых. Большинство вельмож теперь перекрашивалось угождать Петру.

Екатерина в дни кризиса оказалась беременной. И Понятовский как раз был в отъезде, между выдворением и назначением послом Саксонии. Тем не менее, в доме Кирилла Разумовского Екатерина тайно встретилась с Бестужевым, оговорить план действий. Хорошо изучив царицу, она была уверена: если даже Елизавета придет в сознание, то не передаст престол Павлу в обход отца. Если же Шуваловы сами предпримут такую попытку, это уже будет переворот, бороться можно на законных основаниях.

Бестужев тоже скорректировал свои проекты. Идею царя-ребенка и регентши отбросил. Это опять же было бы переворотом с неизбежным противодействием и сомнительным успехом. Канцлер полагал, что императором должен стать все же Петр, но чисто номинальным. Жену надо провозгласить соправительницей, а Бестужев станет ее опорой и обеспечит реальную власть — для этого канцлера надо назначить подполковником в четырех гвардейских полках (полковником в них был государь) и президентом трех коллегий, иностранных дел, военной и адмиралтейской. В воспоминаниях Екатерина отмечала, что считала его претензии чрезмерными (почти диктатор!). Но не спорила. Пусть старается, а там видно будет.

Хотя до реализации опять не дошло, Елизавета стала поправляться. И тут-то, 13 сентября, после двухнедельного молчания, Апраксин прислал ошеломляющее донесение. Он вовсе не осаждает Кенигсберг, а отступает, спасая армию. Что тут началось! После победы — и вдруг отступление! Елизавета была в ярости, фельдмаршал опозорил ее перед всей Европой. Расшумелись — Фридриха отлупили, а обернулось позорищем. Встревожился Бестужев. Он-то рассчитывал на друга Апраксина в случае схватки за власть. Написал ему, какую бурю вызвал эдакий поворот. Требовал остановиться, снова перейти в наступление. Попросил о том же написать Екатерину — как бы подтверждая от «молодого двора». Но было уже поздно. Измотанная армия откатывалась обратно.

Императрица запросила генерала Фермора, что происходит. У него отношения с Апраксиным были натянутые, но и он подтвердил: решение отступать было единственно верным, «дожди и великие грязи, лошади в полную худобу пришли… и валиться начали», «люди большей частью в великой слабости». Невзирая на такие свидетельства, Конференция отстранила Апраксина от командования, предписала сдать дела Фермору и выехать в Петербург для разбирательства.

Очевидно, дело вскоре рассосалось бы. Причины были объективные, проверить факты — и все встало бы на места. Апраксину можно было поставить в вину лишь формальное самоуправство, 15-дневную задержку с докладами. Сама Елизавета уже переключилась на другие заботы. А Екатерина и подавно. Она готовилась рожать. 9 декабря на свет появилась дочка. Великая княгиня хотела подольститься к государыне, назвать Елизаветой. Но та почему-то воспротивилась. Назвала Анной, в честь сестры, матери Петра. Девочку так же, как и Павла, забрала у родителей. Муж почти наверняка знал, что дочка от Понятовского, тем не менее признал ее своей. Приказал праздновать рождение и в своем дворце, и даже в Голштинии. Праздновал и весь Петербург…

Однако над головами и матери, и Апраксина с Бестужевым уже сгущались тучи. Дело в том,