Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров

следствия над Бестужевым была назначена комиссия из Трубецкого, Бутурлина и Александра Шувалова. Причем секретарем комиссии стал все тот же Волков, реальный шпион, ненавидевший канцлера. И уж он-то вовсю старался погубить обвиняемого. Угрожал, запугивал. Изыскивал каверзы, почему Бестужев «предпочтительно искал милости» у Екатерины, а не у Петра? Почему скрыл от царицы переписку Екатерины с Апраксиным? Какие были «тайные конференции» с Понятовским и Штамбке, «какие ты на тех конференциях планы измышлял?»

Но Бестужев спокойно отводил обвинения. Апраксину он тайных приказов не давал. Наоборот, понукал наступать, согласно повелениям императрицы. И тайных конференций не было, канцлер вполне законно встречался с дипломатами союзной страны (а планы на случай смерти государыни были сожжены — попробуй докажи). Зато об интригах Лопиталя и Эстергази Бестужев рассказывал подробно: пускай императрица и ее приближенные почитают в протоколах. Пояснял, что милостей Екатерины не искал, даже письма ее перлюстрировал — это государыне было известно. Причина же их общения состояла в том, что жена наследника настроена против Фридриха. Канцлер хотел, чтобы она и мужа «в новое мнение привела». Что она и делала, но безуспешно, жаловалась Бестужеву: «Что я строю, другие разрушают». В качестве «разрушителей» он называл приближенных Петра, Брауна и Брокдорфа.

В итоге единственной уликой оказалась перехваченная записка. Но и ее Бестужев объяснял: «Великой княгине поступать смело и бодро с твердостию я советовал, но только для того, что письма ее к фельдмаршалу Апраксину ничего предосудительного в себе не содержат». Что именно «подозрением доказать неможно»? Так ведь все дело затеяно по необоснованным подозрениям. Вот и советовал сохранять бодрость, чтобы новых подозрений не возбудить.

Екатерину аресты и допросы обошли стороной, но ее взял под домашний арест муж, никуда не выпускал. Открыто бахвалился, что скоро разведется с ней и женится на Воронцовой. Великая княгиня поняла — если пассивно выжидать, то для нее дело может кончиться и впрямь плачевно. Она решила «идти на прорыв». Нажаловалась на мужа Александру Шувалову, передала ему письмо для Елизаветы: благодарила за все милости, но поскольку жизнь с Петром стала невыносимой, просила отпустить ее на родину. Ответа не было. Екатерина даже не знала, дошло ли письмо до царицы.

Но у нее и императрицы был общий духовник, протоиерей Федор Дубянский. А у великой княгини одной из камер-фрау служила его племянница. Обещала поговорить с дядей, попросить о помощи. Со своей стороны и Екатерина сыграла. В слезах и отчаянии слегла в постель — для такого состояния ей и притворяться не требовалось. Когда вызвали врача, объявила: «Мне нужна исповедь, душа моя в опасности, а моему телу врач больше не нужен. Я хочу исповедаться».

Духовнику великая княгиня излила все беды, и священник отнесся очень доброжелательно, принял ее сторону. Рассказал, что ее письмо до государыни все же дошло, «производит и произведет желаемое впечатление». Даже проинструктировал, как вести себя — пускай продолжит в том же направлении, настаивает на отъезде за границу, хотя ее наверняка не отпустят, «потому что нечем будет оправдать эту отсылку в глазах общества».

Через духовника пружинки сработали сразу. Уже следующей ночью Екатерину вызвали в покои государыни. Присутствовали муж и Александр Шувалов. Как позже стало известно, был и Иван Шувалов — слушал за ширмами. Елизавета была не гневной, а печальной. Ее утомили болезнь, интриги вокруг нее. Само сознание, что она еще жива, а приближенные грызутся за власть, могло ли доставить радость? Сыграла Екатерина хорошо. Со слезами бросилась на колени, молила отправить ее на родину. Царица хотела поднять ее, но она оставалась у ног. Елизавета напомнила, что у нее дети. Великая княгиня резонно ответила: «Мои дети в ваших руках, и лучше этого для них ничего не может быть; я надеюсь, что вы их не покинете». Государыня спросила, «как объяснить обществу причину этой отсылки?». «Ваше императорское величество скажете, что найдете нужным» — в общем, это ваши проблемы.

Елизавета была озадачена. Начала высказывать какие-то старые претензии. «Вы чрезвычайно горды», «воображаете, что никого нет умнее вас». Невестка лишь просила прощения, благодарила за доброту, которой никогда не забудет. Наконец, царица коснулась главного: «Вы вмешиваетесь во многие вещи, которые вас не касаются… Как вы посмели посылать приказания фельдмаршалу Апраксину?» Но тут-то сама государыня, идя на поводу обвинителей, попала в неудобное положение. Екатерина твердо ответила — никогда не посылала.

Императрица попыталась подловить ее. Указала на ее письма, лежавшие на туалетном столике: как вы можете отрицать, что писали фельдмаршалу? Хотя та еще раньше заметила там три письма. Сказала, что они-то подтверждают ее невиновность. В одном из них по просьбе Бестужева Екатерина заклинала фельдмаршала «положить конец бегству, которому враги его придавали оборот гнусный и пагубный». Объяснила, что любила Апраксина, вот и просила его следовать приказам императрицы. Два других письма были поздравлениями с рождением сына и Новым годом. Елизавета пробовала взять ее «на пушку»: мол, Бестужев признался, было много других писем. Екатерина отрезала: если он говорит так, то лжет. Императрица припугнула, что велит пытать Бестужева. Ее собеседница не поддалась: «Вы в полной власти делать то, что считаете нужным». Обвинения развеялись, как дым.

А Петр сам подставился. Нашептывал Шувалову: «Она ужасна злая и очень упрямая». Жена услышала. Объявила, что рада присутствию императрицы — и при ней подтверждает: да, она зла на тех, кто несправедливо к ней относится. И упрямой стала после того, как старания угодить супругу оборачиваются лишь его ненавистью. Петр раскипятился, принялся вплескивать жалобы на нее. Но сейчас-то сценарий для него не подготовил Эстергази. А сам он вел себя настолько глупо и недостойно, что навредил себе. Не удержался даже от выкрика, что хотел бы видеть на месте жены Воронцову. В общем, подтолкнул государыню на сторону Екатерины.

Императрица рассталась с ней уже вполне дружески. Начала развеиваться предвзятая неприязнь, которой Елизавета много лет досаждала ей. А теперь вдруг стала прозревать, увидела в ней несправедливо ущемленную, исстрадавшуюся женщину. Государыня сказала, что хотела бы поговорить с ней еще раз, наедине. Такая встреча состоялась лишь через два месяца. Елизавета снова вспомнила о письмах к Апраксину. Екатерина поклялась, что их было всего три, и больше к этой теме не возвращались. Говорили об их семейных отношениях с Петром, и царица отлично понимала собеседницу.

В этих разборках про самого Апраксина как бы и забыли. Его никто не допрашивал, а дело против Бестужева не клеилось, но и не завершалось. Значит, и фельдмаршала освободить было нельзя. Главным-то обвинением оставалось его отступление якобы по указаниям заговорщиков. 6 августа 1758 г. Апраксин умер от