Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

Вместо этого с февраля 1900 года в Южную Африку отправили еще четверть миллиона солдат – по нынешним (на 2021 год) меркам эквивалент двух миллионов американцев. Это обеспечило англичанам пятикратное превосходство. Новый командующий, фельдмаршал Робертс, действовал решительно: в марте пал Блумфонтейн, в мае – Йоханнесбург, в июне – Претория.

Но конфликт не закончился. Буры перешли к партизанской войне и продолжали борьбу еще полтора года. Они даже взяли в плен британского генерала лорда Метьюэна.

Что делает оккупационная армия, не знающая языка и сталкивающаяся с повстанцами? Британская империя изобрела концлагеря. Если где-то действуют партизаны, то принимается решение изолировать все население. Колючая проволока, минимум еды и плохая гигиена. А после построить форты и растянуть заграждения, чтобы ограничить движение противника.

В этих лагерях умерли около 30 тысяч буров, в основном дети. Всего в той войне погибло около 100 тысяч человек: 30 тысяч бурских мирных жителей, восемь тысяч британских солдат в бою, 14 тысяч – от болезней, 10 тысяч буров, а также около 30 тысяч коренных африканцев, о которых в то время почти не вспоминали.

Великобритания мобилизовала 2,5% всего мужского взрослого населения, и каждый десятый из них погиб.

Можно ли было всего этого избежать? Вероятно, да. Но большая часть Британии так не считала.

Всеобщие выборы 1900 года стали крупной политической победой консерваторов во главе с лордом Солсбери. Их прозвали «хаки-выборами» из-за цвета военной формы, ставшей символом кампании. Этот термин прижился и стал обозначать любые выборы, на которые сильно повлияла война. В 1902 году был подписан мир, закрепивший вхождение двух бурских республик в состав Британской империи. А к 1910 году Южная Африка стала самоуправляемым доминионом для белых с африкаанс и английским в качестве официальных языков. Но ее население, которое могло голосовать, относилось к Вестминстеру примерно так же недружелюбно, как ирландцы в то же время4.

Что же не так было с британским электоратом? Почему они не подумали, что лучше договориться и сразу создать автономный доминион для белых? Потому что они были националистами.

Кто такой националист? Например, уважаемый немецкий социолог и либерал своего времени Макс Вебер. В своей лекции 1895 года «Национальное государство и экономическая политика», прочитанной при вступлении в должность профессора Фрайбургского университета, он выразил мнение, с которым в тот момент соглашались многие:

«Мы все считаем, что немецкий дух должен быть сохранен. Немецких крестьян и батраков на востоке не вытесняют напрямую. Но в повседневной, тихой и тоскливой борьбе они теряют свои земли и уезжают, уступая место менее развитой расе. Будущие поколения будут судить нас не по тому, какую экономику мы им оставим, а по тому, сколько жизненного пространства мы для них отвоюем»5.

Вебер, темноволосый белый немец, боялся людей, таких же, как он, но говорящих по-польски. Под влиянием этого страха он писал: «…экономическая политика Германии и ее ценности должны быть исключительно немецкими».

Все мы знаем, что это значит. О последствиях этого мышления мы еще будем неоднократно говорить. Но стоит понимать: никто не принимает решения в полной изоляции или исключительно в поисках выгоды. «Материальные интересы ведут поезда истории, – любил говорить Вебер, – но направляют их идеи»6. Если кто-то решает выбрать путь войны, а не мира, это часто происходит потому, что его окружение разделяет эти же убеждения. Национализм не просто подменяет взгляды, он может их исказить.

Это видно и на примере одного человека. Спустя 48 лет после речи Вебера гитлеровская группа армий «Юг» сражалась с Красной армией на территории Украины за «место под солнцем» для Германии. Командовал ею человек, при рождении названный Фриц Эрих Георг Эдуард фон Левински7.

«Фон» указывает на дворянское происхождение. Но «Левински» (Левиски) – не немецкая фамилия. Суффикс – ский – славянский и указывает на польские корни. И еще между «фон» и «–ски» есть «Леви».

В мире нет более еврейской фамилии, чем «Леви».

Тем не менее Левински преданно служил Гитлеру, командуя войсками, которые фанатично воевали за режим, стремившийся уничтожить как можно больше евреев, поляков, русских и других славян. Он был усыновлен тетей и дядей по материнской линии и взял их фамилию – «фон Манштейн». Под этим именем он сделал карьеру в императорской, веймарской и нацистской армиях.

Манштейн, урожденный Левински, был убежденным националистом. Как и Вебер, он считал недопустимой перспективу «молчаливой и тоскливой борьбы» на пограничных территориях, где соседствуют похожие по виду люди, но говорящие на разных языках. Для него и миллионов других националистов что хайековские, что поланьевские идеи рыночной утопии казались наивными. Его путь в армию был предрешен: в его роду было пятеро генералов, включая обоих дедов, а его родственница была замужем за Паулем фон Гинденбургом – будущим президентом Веймарской республики.

В индустриальных центрах вроде Гамбурга и Эссена предприниматели нуждались в рабочих. Они предлагали крестьянам с востока более высокую зарплату и лучшие условия жизни, и те переезжали. Это привело к оттоку работников из сельского хозяйства, и землевладельцы стали нанимать польских мигрантов из долины Вислы и дальше на восток. Беспроигрышный вариант, не так ли?

Оставшееся на Висле польскоязычное население было счастливо: оно получило больше земли. Польскоязычные переселенцы в Германию были счастливы: они получили высокие зарплаты и лучшую жизнь. Немецкоязычные землевладельцы были довольны: они получили дешевую рабочую силу и могли продавать задорого зерно развивающемуся немецкому Западу. Немецкоязычные рабочие, переехавшие на запад, были довольны: они тоже получили высокие зарплаты и лучшую жизнь. Немецкоязычные промышленники и купцы были довольны: у них появилось больше рабочих рук. Наконец, государство было довольно: у него была сильная экономика, больше налогов, меньше бедности, а значит, и меньше рисков народного недовольства.

Казалось бы, довольны были все. Но нет – были и недовольные. Кто? Макс Вебер и другие немецкие националисты.

До Первой мировой войны Вебер придерживался левоцентристских взглядов – он не был социалистом, но выступал за демократию, просвещение, процветание и против паразитических аристократий и жестких иерархий.

Страшно, что в тот момент национализм был характерен не только для Германии. Он распространился по всей Европе и рассматривался как инструмент самоутверждения и сплочения, а война виделась не катастрофой, а возможностью усилить нацию и получить выгоду, какой бы она ни была.

Но если не поддаваться националистическим лозунгам, становится очевидно: лидеры, принимавшие решения о начале войны, в лучшем случае ошибались, в худшем – были преступно безумны. Война привела к катастрофе. Монархи проигравших держав потеряли все, а «победа» оказалась условной: в Первой мировой войне