Данилов. Тульский мастер 2 - Сергей Хардин

— Ну здравствуй, Дуня, — подумал я. — Давай знакомиться. И поможем друг другу.

* * *

Фабричный гул ещё стоял в ушах, словно гром в отдалении, когда я сворачивал в знакомую гончарную слободку, прямо к мастерской Колчина.

Мастерская гончара была не то, чтобы заброшенной, но несильно «живой». Низкое бревенчатое строение, частично покрытое мхом, тонуло в зелени разросшегося палисадника. На крыльце, под навесом, рядами стояли кринки, горшки, миски, ещё сырые, ждущие своего часа в печи. Из открытой двери лился мягкий свет, и из него навстречу вышел сам Колчин, седой сухопарый старик, лицо и руки которого были терракотового цвета, будто он сам был вылеплен и обожжён из собственного материала.

Увидев меня, он замер на пороге, и его лицо, в первую встречу такое невозмутимое, дрогнуло. Мелькнуло что-то быстрое, но ускользающее: чувство вины? Страх?

— А, молодой человек — проговорил он, и голос его звучал сбивчиво. — Заходи, заходи. А я уж думал, ты к своей глине охладел.

— Нет уж, дедушка, не охладел, — ответил я, переступая порог. Внутри было прохладно и влажно. На полках, на столе, на полу, всюду была глина. В кусках, в мешках, в уже готовых изделиях. — Я как раз пришёл поблагодарить. И… уточнить кое-что.

Я остановился посреди комнаты, давая глазам привыкнуть к свету. Колчин неловко потер руки о грубый холщовый фартук.

— Уточнить? А что уточнять? Всё же как договаривались, два мешка, той самой, особенной.

— В том-то и дело, — сказал я мягко, но смотрел сейчас старику глаза в глаза. — Что мешки-то получились разные. Один да, материал достойный, и глина та самая, уникальная. А вот второй… — я сделал паузу, наблюдая, как белки его глаз, такие яркие на тёмной коже, начали бегать из стороны в сторону. — Второй так себе, разве что по цвету да по составу слегка похож. И что-то мне подсказывает, что ты в курсе этого был. Уже когда отдавал её мне.

Он попытался было развести руками, изобразить искреннее недоумение, но получилось плохо. Актер из него был никудышный.

— Молодой человек, да она вся такая! Что вы просили, как договаривались, — дрожащим старческим голосом начал он, но я его перебил.

— Да ты что, — усмехнулся я. — Один мешок, как шёлк на ощупь, а другой грубее, с примесями. Для простых горшков может и сойдёт. А вот для моего дела нет. И глаза твои, старче, выдают тебя с головой. Бегают они у тебя, что прусаки по горнице. Значит, врёшь. — Уже без всякой улыбки подытожил я.

Колчин замолчал, опустив голову. Пальцы его беспокойно перебирали край фартука.

— Бес попутал… — прошептал он уже гораздо искренне.

— Ты старче, на рогатого-то всё не перекладывай, — сказал я, подходя ближе. — С себя начинай. Вижу, в курсе был. Вопрос только: продешевить побоялся, али ещё какую гадость удумал?

Старик поднял на меня взгляд, и в нём теперь читалась уже растерянность.

— Так я не в жизнь… Думал, вам-то, для ваших изделий, безделушек там всяких… какая разница? Она в целом-то похожая! Для моих горшков та, что попроще, всё одно и рядом не лежала!

— Так я и не понял, — наклонился я к нему, снизив голос почти до шёпота. — Тебя, старого, жаба что ли болотная просто придушила? Не знаешь такой поговорки: лучше синица в руках? Испортил дело из-за жадности к лишней монете? Ведь уговор же был, ты сам согласился, без торговли и принуждения.

Он вдруг махнул рукой, и плечи его сгорбились ещё больше.

— Всё объясню, Алексей, всё поведаю. Не выходит у меня врать-то перед тобой. Умный ты очень… — Он подошёл к грубой лавке, тяжело опустился на неё, жестом приглашая сесть рядом. Я присел на стул напротив, ожидая продолжения.

— Тут у нас, — начал Колчин, уставившись в земляной пол, — один барин появился. Месяца два назад. Приезжий, что ли. Очень хорошо платит за глину, ту самую, как ты просил. Синеватую, с переливами.

— Барин? — Я насторожился. — И за глиной? — спросил я спокойно, но внутри что-то шевельнулось. — Ты ничего не напутал? Как выглядел?

— Да собой недурен, — продолжал старик, не замечая перемены в моём голосе. — Лет на сорок смахивает. Одет простовато, но материальчик сразу видно, хороший, недешёвый. Сукно добротное, сапоги не наши, не тульского кроя. Поведения, знамо дело, тоже господского. Сам сдержанный, а глаз быстрый, всё подмечает. Так вот, и платит хорошо, серебром. Вопросов лишних не задаёт, откуда, зачем, не интересуется. Сказка, да и только. Забрал две небольшие партии. Сказал, будет ещё нужно.

Он замолчал, тяжело вздохнув.

— А тут ты с Гришкой… Я же и не думал, что вы сдюжите мой пресс починить. А как справились… Я в подвал спустился, глину делить, и давай меня демон внутренний мучать. «Колчин», — шепчет, — «что ты делаешь? Право, добро разбазаривать будешь? Отдай парню попроще, а ту, лучшую, продай барину.» И… и ослеп я. Всё жадность проклятая, стариковская.

Я слушал, мысленно перебирая варианты. Случайность? Вряд ли. Кто-то другой интересуется магической глиной. Это плохо. Очень плохо.

— Старик, — перебил я его самобичевание. — А почему не наоборот, к примеру? Ему отдал бы попроще, а мне как договаривались?

Колчин горько усмехнулся.

— Того не проведешь. Он в мешок аж по локоть влезает, щупает, мнёт. Смакует, будто хлеб пробует. Знаток. С первого раза отличит. Потому я тебе и отгрузил «некондицию». Думал, не заметишь. Молодой, дело новое, — он снова опустил голову. — Но ты не думай. Сам потом ждал тебя. Стыд замучил. Лучше бы барину от ворот поворот сделал. Своего, ремесленного брата… нет, до сих пор стыдно.

Он поднялся, пошатываясь, и пошёл в дальний, тёмный угол мастерской, к люку в полу.

— Твой мешок. Настоящий. Уже вторую неделю тебя дожидается. Как камень на душе лежал.

С кряхтением, но с неожиданной силой он откинул тяжёлую крышку и скрылся в чёрном квадрате подпола. Через минуту снизу донёсся звук волочения, и он выкатил наверх мешок, не просто большой, а огромный, раза в полтора больше предыдущих, туго набитый, от которого пахло речной прохладой.

— Вот, парень, — проговорил он, вытирая пот со лба. — Искупительный мой. Бери. И не спрашивай за цену. Мне совесть моя дороже.

Я не стал спорить. Молча подошёл, развязал верёвку у горловины и засунул руку внутрь. Глина была холодной, невероятно плотной и однородной. Я закрыл глаза, отключившись от мастерской, от старика, от тревожных мыслей про некоего барина. Включил то самое тактильное восприятие, которое стало моим вторым зрением. Пальцы скользили по массе, читая её как книгу. Ни песчинки. Ни комка. Чистая, пластичная, насыщенная… потенциалом. Она