Восхождение Плотника - Антон Панарин

Старик был сухой, жилистый, с морщинистым лицом цвета печёного яблока и белой бородой, заправленной за пояс. Шёл медленно, прихрамывая на левую ногу, и ведро в его руке покачивалось с характерным скрипом.

— Дед! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Подсоби, а? Поднять хреновину одну нужно, тяжёлая, зараза, один не справлюсь.

Старик остановился, повернулся и окинул меня презрительным взглядом.

— Ты чё, молодого увидел, что ль? — скрипнул он, сощурив глаза, в которых не было ни капли сочувствия. — Я за так спину гнуть не намерен. Мне уже за шестой десяток. Спину ежели прихватит, то хоть в гроб полезай.

Справедливо. В этом мире ничего не давалось бесплатно, и я это понял уже давно. Как на стройке: хочешь, чтобы электрик кинул кабель вне очереди, неси бутылку. Хочешь, чтобы крановщик задержался на час, плати за переработку.

— А чего тебе нужно, дед? — спросил я. — Может, помочь чем?

Старик почесал бороду, пожевал губами и кивнул:

— Ну, так-то воротина у меня перестала закрываться. Вторую неделю мучаюсь, подпираю колом. Если починишь, помогу с твоей хреновиной.

— Запросто. — Улыбнулся я, забежал в мастерскую, взял киянку, зубило и пилу, а после отправился следом за стариком.

Его изба оказалась намного крупнее моей хибары. Но выглядела так же паршиво. С просевшим крыльцом и покосившимся забором. Ворота были двустворчатые, на деревянных петлях, и проблема обнаружилась мгновенно.

Левая стойка просела. Видимо, подгнил нижний венец, и створка уехала вниз, цепляясь нижним краем за землю. Классический случай, который я видел раз двести на объектах реставрации.

Решение было простым: подложить под стойку камень, выровнять по уровню и закрепить. Нашёл подходящий булыжник у забора, поддомкратил стойку рычагом из жерди, сунул камень под основание, подбил киянкой. Проверил, створка пошла свободно, не задевая земли. Пять минут работы, если не считать времени на поиск камня. Старик проверил ворота, открыл-закрыл пару раз и одобрительно хмыкнул:

— Ну чё, спасибо, что ль, — буркнул он и повернулся к дому с видом человека, который считает сделку закрытой.

— Э, — окликнул я его, — а мне помочь? Мы же договаривались, дед!

Старик отмахнулся, не оборачиваясь:

— Не кипишуй, — бросил он через плечо, и, задрав голову к окну, рявкнул с такой мощью, которой трудно было ожидать от тщедушного тела: — Петруха! Сукин сын! Подь сюды!

Тишина. Потом скрип половиц, глухой удар, невнятное бормотание, и из дверей дома вывалился здоровенный детина. Коренастый, широкоплечий, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, как солома из стога, и россыпью веснушек на круглом добродушном лице. Лет двадцати пяти на вид. В мятой рубахе, с заспанным лицом.

— Чё случилось, дед? — зевнул он, почёсывая затылок.

— Иди с Яриком, — дед ткнул в мою сторону узловатым пальцем. — Помоги ему. Чё-то там поднять надо.

Петруха перевёл взгляд на меня, и в его сонных глазах промелькнуло сомнение:

— А мне оно зачем? — протянул он, явно не горя энтузиазмом.

Дед, не говоря ни слова, пнул Петруху прямо по берцовой кости, да так что парень запрыгал на одной ноге, потирая место ушиба.

— Живо, я сказал! — рявкнул старик. — Ты в моём доме живёшь, моё жрёшь, а значит делаешь, что я тебе говорю!

Петруха обиженно посмотрел на деда и нехотя зашагал за мной. По дороге к мастерской мы молчали первые минуты, потом Петруха покосился на меня и вдруг спросил:

— Чёт ты давно не бедокурил. Пить, что ли, бросил?

Я посмотрел на него с интересом, потому что это был первый человек в деревне, кроме Древомира, который заговорил со мной не для того, чтобы оскорбить.

— Ага, типа того, — ответил я.

— Это правильно. А то у меня папанька в прошлом месяце от перепою помер. Печень отказала. Так лекарь сказал. Ты бы тоже подох, ежели не остепенился бы.

— Может, ещё и подохну, — сказал я, криво улыбнувшись. — Через недельку.

Петруха нахмурился, не поняв моей иронии, но задавать вопросов не стал.

Мы вошли в мастерскую и я пропустил Петруху вперёд, указав на столешницу, лежащую на полу:

— Вот. Нужно поднять и поставить вертикально.

Петруха подошёл к столешнице, примерился, ухватил столешницу за край одной рукой, крякнул и поднял её легко словно лист картона. Он поставил столешницу вертикально, прислонив к стене. А потом замер и уставился на неё, раскрыв рот от удивления.

Столешница, повёрнутая лицом к свету, из единственного окна мастерской, выглядела шикарно. Прозрачная «река» из застывшей слизи играла на свету, преломляя лучи, и в её глубине мох казался живым, подводным лесом, камешки блестели, как самоцветы, а обожжённые доски с их рельефной текстурой создавали контраст, от которого вся композиция приобрела глубину.

— Это чё за магия такая? — выдохнул Петруха, и в его голосе было столько искреннего, неподдельного изумления, что меня начала распирать гордость за проделанную работу. — Никогда такого не видел. Это как… это будто сверху на лес смотришь. С высоты.

Я улыбнулся, потому что именно такого эффекта и добивался. «Вид сверху», аэрофотосъёмка лесной поляны, вмурованная в столешницу:

— Когда руки растут из нужного места, можно и не такое сделать. — сказал я с гордостью в голосе.

— Эт из чего сделано-то? — Петруха осторожно потрогал поверхность пальцем, как ребёнок трогает мыльный пузырь. — Стекло что ль?

— Эпоксидная смола, — ответил я, прекрасно понимая, что для Петьки эти слова звучат как заклинание на мёртвом языке. — Что-то вроде древесной смолы, только вообще не древесная.

— Охренеть, — подытожил Петруха с религиозным благоговением. — Красиво. — Мы постояли минуту любуясь моим творением и после он спросил. — Ещё какая помощь нужна?

— Нет, дальше я сам. Спасибо, что поднял столешницу, я бы тужился пока пупок не развязался.

— Ага. Ну ты если чё, зови. — кивнул Петруха оглянулся на столешницу, и вышел из мастерской, бормоча под нос что-то восторженное.

Оставшись один, я принялся за дело. Поверхность столешницы была гладкой по центру, но по краям и в местах, где слизь легла неравномерно, остались бугорки. А ещё снизу в столешницу набились камешки, пыль и земля, которые нужно было зашкурить, дабы они не портили получившийся пейзаж.

Я взял скобель и начал осторожно, миллиметр за миллиметром, срезать неровности, стараясь не повредить прозрачный слой и не задеть декоративные элементы под ним. Застывшая слизь поддавалась инструменту неохотно, как очень твёрдый пластик, но поддавалась. Стружка сходила тонкими, прозрачными лентами, похожими на слюду.

Скобель то и дело соскальзывал норовя меня прикончить. Но в последнее время я питался картошкой и приобрёл её ловкость! Если серьёзно, то