Римская история и Плутарх - Алексей Борисович Егоров

в нем чисто партийного писателя, скорее публициста, чем историка, и обращали внимание на его скандальную политическую карьеру[91], тогда как для других он, наоборот, серьезный объективный историк, сопоставимый с Фукидидом[92], а его великолепный стиль, психологические характеристики и яркие описания, равно как и знаменитая «кратостъ Саллюстия» (Sallustiana brevitas) делают его крупнейшим представителем своего жанра[93]. Наконец, многие, частично признавая критику Саллюстия, считают, что объективный исследователь все-таки возобладал над политически ангажированным популяром, а художественный талант скорее дополняет его изложение, нежели препятствует достоверному изложению фактов[94].

Саллюстий ненавидит правящий нобилитет и дает ему и его представителям беспощадные характеристики, считая, что именно злоупотребления властью, жестокость, насилия, некомпетентность, любовь к роскоши и корыстолюбие римской верхушки стали причиной военных поражений, развала армии, обострения социальных противоречий и политической борьбы и в конце-концов привели к позорной Югуртинской войне (111–105 гг.) и глобальной угрозе заговора Катилины, в котором автор видит уродливое проявление правления этой знати (Sall. Cat., 12; 16–18; 20; lug., 15–16; 31; 42; Hist. Fr. I, 55). К сожалению, отсутствие текста «Историй», самого зрелого сочинения Саллюстия, не позволяет понять его позицию до конца, но, вероятно, имеющаяся у нас картина этого времени, когда Рим все же отстоял право на существование, восходит именно к нему.

В знаменитом историке часто видят популяра, но при всем его сочувствии народным массам, он не видит в них здорового начала, считая их лидеров столь же эгоистичными и коррумпированными, как и их противники (Sall. Cat., 37–39; lug., 40; 131).

Единственная сила, которая противостоит этой порочной системе — это талантливые сильные личности. На одной стороне мы видим «антигероев» типа Катилины, Кальпурния Пизона, Эмилия Скавра или Луция Опимия и внешних врагов, как Югурта и Митридат, на другой — Цезаря, Мария, Гая Меммия и, вместе с тем, Метелла Нумидийского и отчасти даже Суллу и, прежде всего, Катона (Sall. Cat., 54; lug., 30; 43; 95). Впрочем, даже они едва ли могли вывести общество из кризиса.

Позитивная программа содержится только в двух письмах к Цезарю. Авторство Саллюстия часто отвергается[95], но в идейном плане они вполне соответствуют взглядам знаменитого историка. В письме от 50 г. до н. э. Саллюстий очень четко показывает суть того переворота, который осуществила factio Помпея, Катона, Бибула, Домиция Агенобарба и их сторонников (Epist., II, 3–4), и призывает Цезаря положить ему конец. Во втором письме от 46 г. (оно считается первым) содержится более позитивная программа преобразований, сочетающая многие черты программы Цезаря (расширение рамок римского гражданства, усиление обороноспособности Италии и провинций, увеличение сената, «политика милосердия») с более консервативными требованиями ужесточения контроля над нравами, уравнения собственности и свертывания денежных отношений (Epist., I, 4, 6; 8, 4; II, 6–9), когда Саллюстий пытался бороться с «делом Суллы» его же методами. Впрочем, если учесть, что все исторические сочинения Саллюстия были написаны после гибели Цезаря (44 г.), в деятельности которого он (при всех сложностях своей карьеры) видел несомненное конструктивное начало, и приходятся на период гражданских войн 44–31 гг. до н. э., можно увидеть, что общество начало стремительно утрачивать тот оптимизм, который принесла победа Цезаря, и на первое место снова выходит трагедия гражданской войны, которую Саллюстий донес до потомков, быть может, даже ярче, чем Цицерон. Знаменитый оратор сожалел о гибели свободной республики. Саллюстий едва ли переживал по поводу конца ненавистной ему «республики» олигархов, но, похоже, не видел, что могло бы прийти ей на смену. Пока что он обнаружил только борьбу за власть и, вероятно, был первым, кто попытался (быть может, не веря в это сам) сделать то, что делали другие авторы на протяжении I–II вв. н. э., то есть, соединить Империю и республику, «цезаризм» и «катонизм». В отличие от Цицерона, Саллюстий был идеологом новой системы, вероятно, не очень веря в то, что ее можно построить.

Итак, в творчестве «средних» и «младших» анналистов, также как и в творчестве Цицерона, отразилась идейно-политическая борьба эпохи гражданских войн. Она же отразилась и в появлении новых жанров, мемуаров, биографий и автобиографий. Мемуары писали многие политики того времени, М. Эмилий Скавр, Кв. Лутаций Катул, П. Рутилий Руф и Сулла. Скавр написал собственную биографию в трех книгах, Катул оставил сочинение «о консульстве и делах своих», где описал события Кимврской войны. П. Рутилий Руф составил автобиографию в пяти книгах и историческую монографию на греческом языке, видимо, начав с событий II в. до н. э.

К сожалению, все эти труды известны лишь по небольшим фрагментам.

Сулла написал огромный труд в 22 книгах, закончив его незадолго до своей смерти. Мемуары были посвящены Л. Лицинию Лукуллу и изданы вольноотпущенником диктатора Корнелием Эпикадом (Plut. Sulla, 38) Ими много пользовался Плутарх и, вероятно, диктатор делал акцент на Митридатовой войне и перелагал ответственность за развязывание гражданской войны на противников, доказывая, что его победа была предопределена волей богов. По мнению А. В. Короленкова и Е. В. Смыкова, «в этих мемуарах Сулла нанес, пожалуй, самое страшное поражение своим недругам»[96]. Описывая войны Рима, начиная с Югуртинской и Кимврской диктатор создавал свою версию времени 115–82 гг. до н. э., и вполне вероятно, что она должна была стать (и стала) господствующей версией событий этого ключевого для истории Рима периода.

Вершиной мемуарного жанра стали два сочинения Цезаря, «Записки о галльской войне» в 7 книгах (8-ю написал Гирций) и «Записки о гражданском войне» в 3 книгах. «Галльские войны» стали погодным изложением событий войны от 58 по 52 гг. (от кампании против гельветов до подавления восстания Верцингеторикса), а «Записки о гражданской войне» содержат изложение событий 49–48 гг. до битвы при Фарсале и прибытия Цезаря в Александрию и начала этой войны.

Мемуарам Цезаря посвящена огромная литература, разбирающая эти произведения вплоть до мельчайших деталей[97], и, хотя уровень гиперкритического отношения к ним всегда был намного выше «среднего», найти «большую» или «малую» ложь так и не удалось, хотя бы по той причине, что желающих найти ее было слишком много, и, в отличие от ситуации Суллы, в момент их написания были живы многие участники и очевидцы.

С Галльской войной было проще: в глазах римлян успешная завоевательная война избавила Рим от вековой угрозы и едва ли вообще нуждалась в каком-либо «оправдании», причем, эту идею гораздо более полно выразил Цицерон (Cic. De prov. cons., 8, 19; 13, 31–32; 14, 34). Идея Цезаря несколько иная: он четко показывает, что опасность «исторического врага» основана не на исторических событиях (или не только на них), но и на вполне конкретной реальной обстановке 60–50-х гг., когда Галлии угрожало германское нашествие и наступление других