Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

* * *

Подкрепление появилось около восьми утра.

Дитрих наблюдал с галереи, как колонна вышла из леса по южной дороге: полсотни Стрельцов в полной выкладке, растянувшихся на двести метров. За пехотой тянулись вьючные лошади, нагруженные ящиками с патронами и повозка, в которой громыхало нечто тяжёлое.

Люди шли ходко, без привалов, и по тому, как ровно держали строй, фон Ланцберг определил кадровых бойцов. Свежие, отдохнувшие, с полными магазинами и ранцами, набитыми сухим пайком. Офицер, возглавлявший колонну, молодой парень с загорелым обветренным лицом, поднялся к маршалу по винтовой лестнице и доложил, козырнув:

— Сержант Грабарёв, гарнизон Гаврилова Посада. Его Светлость князь Платонов велел перебросить нас вам в поддержку. Пятьдесят два Стрельца, два пулемёта, два миномёта, шестнадцать ящиков патронов и четыре ящика мин.

Фон Ланцберг кивнул и отправил сержанта к Долматову. Тот уже стоял во дворе, заложив руки за спину, и оценивающе разглядывал прибывших с выражением рачительного хозяина, который прикидывает, куда бы расставить новую мебель. Через десять минут коренастый Стрелец уже распределял пополнение: пулемётчиков на северную и восточную стены, миномётные расчёты во внутренний двор, за каменные укрытия, откуда трубы могли работать по навесной траектории через стену. Остальных стрелков Долматов раскидал по огневым точкам, уплотняя оборону на тех участках, где ночью было жарче всего.

Маршал наблюдал за этой работой и думал о Платонове. Князь поверил. Двух коротких донесений оказалось достаточно, чтобы человек, контролировавший четыре княжества и строивший подземный Бастион, снял полсотни бойцов с гарнизона Посада и отправил их на помощь Ордену. Ни уточняющих вопросов, ни запроса подробностей, ни требования обосновать необходимость. Дитрих ценил такое качество в командирах. Платонов умел доверять людям на местах и принимать решения по неполным данным, что отличало настоящего полководца от штабного трусливого чиновника, привыкшего согласовывать каждый шаг с вышестоящей инстанцией в попытке прикрыть собственный зад.

Гарнизон вырос до семисот человек. Шестьсот рыцарей и сотня Стрельцов за каменными стенами, с пулемётами, миномётами и магической поддержкой. Серьёзная сила, способная удержать укреплённый монастырь хоть против тысячи Бездушных. Маршала беспокоило другое: хватит ли этого, если ночные атаки были лишь романтической прелюдией.

К девяти часам вернулись разведчики-аэроманты, отправленные на рассвете. Двое молодых рыцарей, опустошённых после получасового полёта, доложили одно и то же, перебивая друг друга: окрестный лес пуст. Птицы исчезли. Зверьё ушло. На протяжении пяти километров от монастыря на северо-восток они не заметили ни единого живого существа крупнее мыши. Ельник стоял неподвижный, мёртвый, и сверху напоминал чёрно-зелёный ковёр, расстеленный по мёрзлой земле.

Фон Ланцберг выслушал обоих, задал несколько вопросов о направлении ветра и видимости, отпустил аэромантов отдыхать и спустился во двор.

Здесь он отдал серию приказов, которые Вильгельм фон Брандт, Хенрик Зиглер, Йонас Гольшанский, Герхард фон Зиверт и Бронислав Стойкий приняли без единого возражения. Рыцарей поднять на стены в полном составе. Стрельцам занять огневые позиции. Поднести боеприпасы к каждой огневой точке с запасом для многочасового непрерывного боя. Кристаллы Эссенции раздать каждому рыцаря для восполнения резерва в бою. Воду во флягах разнести по стенам. Лазарет подготовить к приёму раненых. Маршал перечислял пункты ровным голосом, без спешки, и старшие офицеры слушали, кивая при каждом новом распоряжении.

Через четверть часа монастырь ожил. По двору сновали рыцари с ящиками патронов на плечах. Послушники таскали вёдра с водой из колодца и разносили фляги по стенам. Сержант Долматов лично проверял каждую огневую точку на северном участке, пересчитывая магазины и проверяя углы обстрела. Гольшанский занимался восточной стеной, расставляя рыцарей с учётом их стихий: пироманты и криоманты чередовались, чтобы обеспечить смену элементов при атаке на один участок. Грабарёв расставлял миномётные расчёты, вымеряя дистанции до ориентиров и вбивая колышки-маркеры в мёрзлую землю.

Потом наступила тишина.

Два часа, с девяти до одиннадцати, ничего не происходило. Рыцари ждали на стенах в полном облачении, опираясь на мечи и жезлы. Стрельцы сидели за амбразурами, положив автоматы на каменные выступы. Северный горизонт оставался неподвижным: чёрно-зелёная полоса ельника, серое небо, ни дуновения ветра. Тишина давила на уши плотным, почти физически ощутимым грузом. Ни птичьего крика, ни далёкого волчьего воя. Маршал помнил такую тишину. Она приходила перед Гоном, когда всё живое убегало прочь от надвигающейся волны смерти, и лес превращался в пусошь.

На северной стене кто-то из молодых послушников, рыжеволосый мальчишка лет семнадцати, повернулся к соседу-Стрельцу и негромко спросил:

— Может, ложная тревога? Уже два часа тихо.

Стрелец, матёрый мужик лет сорока с красным лицом и глубоким шрамом, пересекавшим левую бровь, не повернул головы. Он молча поднял руку и указал на лес. Послушник проследил за направлением его пальца, всмотрелся в ельник и замолчал. Ни единого звука. Ни одного движения в подлеске. Ветеран, видавший прошлый Гон, не нуждался в словах. Лес говорил за него, и говорил он о смерти.

Дитрих стоял на колокольне, прижав к глазам бинокль, и методично обшаривал северный горизонт, перемещая окуляры слева направо, от западной кромки леса к восточной. Секунды тянулись, минуты складывались в десятки, и ничего не менялось. Маршал опустил бинокль, потёр уставшие глаза, снова поднял.

Звук пришёл около одиннадцати.

Далёкий, на самом пределе слышимости. Треск. Протяжный и нарастающий, с каждой секундой. Ломались деревья. Не одно, не десяток. Сотни молодых стволов трещали и падали одновременно, будто невидимый плуг прокладывал борозду через ельник, выворачивая корни и ломая стволы. Звук шёл с северо-востока, с той стороны, откуда прибежали одиночные Стриги этой ночью, и растекался по горизонту, ширясь влево и вправо. Земля под ногами маршала мелко задрожала. Каменная кладка колокольни отозвалась вибрацией, передавшейся через подошвы сапог в колени и выше, в позвоночник.

Фон Ланцберг поднёс бинокль к глазам.

На северном горизонте, из-за верхушек ельника, выползала чёрная линия. Маршал сперва принял её за полосу тумана или низкую тучу, зацепившуюся за кроны деревьев. Через несколько секунд линия обрела объём, уплотнилась и начала расти, заполняя поле зрения слева направо. Деревья на переднем крае леса заваливались, будто срезанные. За ними открывалось то, что ломало их: бурая масса, состоявшая из тел. Трухляки. Десятки, сотни, переходящие в тысячи. Они валили из леса широким фронтом, растянувшись на километры, и линия их движения продолжала расти, загибаясь к востоку и западу, охватывая монастырь полукольцом.

Среди Трухляков, возвышаясь над бурой пехотой на полтора-два корпуса, двигались Стриги всех мастей: бывшие животные и бывшие люди. Хитиновые панцири поблёскивали в сером свете пасмурного утра. Дитрих начал считать их, отмечая каждую тварь движением пальца на камне парапета. На третьем десятке