Измена. На бис! - Ася Вернадская

— Знаешь, — говорит не оборачиваясь. — Он не любит тебя. Никогда не любил. Ты была для него просто… игрушкой. Красивая девочка из хорошей семьи, с папой, у которого связи и деньги.

— А ты какая?

Она оборачивается. Смотрит в упор.

— Я хотя бы знаю, кто я. А ты — ты всю жизнь была «дочкой», «женой», «балериной». Ты вообще знаешь, чего хочешь сама? Или только остальные могут за тебя решать?

Я молчу. Слова застревают в горле.

Лика выходит. Дверь закрывает аккуратно. Как будто ничего не случилось.

Я стою посреди прихожей. Смотрю на дверь. На часы, которые тикают. На тумбочку, где лежат ключи.

Подхожу, беру в руки.

— Сука, — говорю в пустоту. — Сука, блядь, рыжая.

Сажусь на пол прямо в верхней одежде. Прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза.

В голове — пустота. Ни мыслей, ни слёз, ни злости. Только усталость. Бесконечная, тяжёлая, как этот снег за окном.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю.

Мария Витальевна:«Завтра в десять. Чтоб была как штык. И настройся на работу, Соколова. Премьера через две недели».

Смотрю на экран. Потом печатаю:

Я:«Буду».

Сую телефон обратно. Поднимаюсь с пола. Смотрю на себя в зеркало в прихожей.

Там та же серая рожа с синяками под глазами.

— Ты вообще знаешь, чего хочешь? — спрашиваю у отражения.

Оно молчит.

И я молчу. Потому что ответа нет.

Глава 29

Чтобы хоть как-то поддержать папу, решила приготовить ужин. Он вернётся с работы разбитым, а тут горячее, домашнее. Открыла холодильник, порылась в шкафах, что есть, из того и будем готовить.

На кухне колдую час. Мою, чищу, режу, варю. Пюре получается идеальное — воздушное, с кусочком сливочного масла. Солёную красную рыбу выкладываю на тарелку, украшаю укропом. Маринованные огурцы кладу в пиалу, рядом чёрный хлеб ломтиками.

Я смотрю на часы. Семь часов, сейчас он придёт.

Через некоторое время слышу, как ключ поворачивается в замке, как дверь открывается и закрывается. Тяжёлые шаги в прихожей. Пауза, видимо, заметил мои сапоги. Потом шаги на кухню.

Папа останавливается в дверях. Смотрит на стол. На меня.

— Это… ты?

— Я, — киваю. — Садись. Остынет ведь.

— Ты будешь? — кивает он на мою тарелку.

Я качаю головой:

— Не могу. Аппетита нет совсем.

Он смотрит с тревогой, но не настаивает. Ест сам, а я просто сижу рядом. Спустя несколько минут тишины он вдруг говорит.

— Ты её видела, — говорит он больше утверждая, чем спрашивая.

Киваю.

Папа достаёт из кармана пальто пачку сигарет. Красная, дешёвая, «Прима». Я таких лет десять не видела.

— Ты же бросил, — говорю.

— Бросил, — кивает. — Сегодня снова начал.

Закуривает прямо на кухне. Мама бы убила. Она ненавидела запах табака. Папа при ней всегда курил только на улице, даже зимой.

Я сижу напротив. Молчим. Он курит, я смотрю, как сизый дым ползёт к вытяжке.

— Собрала вещи, значит, — говорит наконец. — Я сказал. Она безропотно взяла и ушла. Даже не извинилась.

— Я встретила её в дверях.

— Знаю. Она сказала, что ты пришла.

— И что мы говорили?

Папа пожимает плечами.

— Позвонила мне, говорит: «Я ухожу, Ада пришла, ключи на тумбочке». И всё. Как будто в магазин собралась.

Достаёт из шкафчика коньяк. «Арарат», папа его любит, но пьёт только по праздникам. Сейчас не праздник. Наливает в две чайные чашки мне и себе. Плеснул щедро, на два пальца.

— Пей, — говорит. — Легче станет.

Пью. Коньяк обжигает горло, растекается теплом в груди. Легче не становится. Становится только горячее.

— Я ведь знал, — вдруг говорит папа. Смотрит в окно, на снег. — Знал, что она не любит меня по-настоящему. Думал, привыкнет. Притрётся. Возраст, разница… Я же не мальчик, понимал, что ей со мной не шоколад.

— Пап…

— Подожди. — Он поднимает руку. — Дай скажу. Я думал: ну и что, что не любит? Зато заботится, зато рядом, зато не один. А любовь… любовь у меня уже была. С твоей мамой. Больше такой не будет, я знал.

Затягивается. Выдыхает дым в сторону окна.

— А оказалось, что без любви — это просто… существование. Рядом. Пустота.

Я смотрю на его руки. Скрюченные артритом пальцы сжимают чашку. Они дрожат. Не от болезни — от всего.

— Ты не виноват, — говорю.

— Виноват, — качает головой. — Я привёл её в дом. Я поверил. Я тебя не уберёг.

— Перестань.

— Не перестану. — Он поворачивается ко мне, и глаза у него печальные. Страшно печальные. — Я твой отец. Я должен был видеть. Должен был заметить, что она на твоего мужа смотрит не так. Должен был…

— Пап, хватит! — Я стучу чашкой по столу. Коньяк выплёскивается. — Ты не виноват! Это они виноваты. Оба. А ты… ты просто жил. Имел право.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Ладно. Давай не будем. Не помогает.

Мы сидим долго. Молчим. Пьём коньяк. Смотрим на снег, молчим, говорим, снова молчим. За окном уже темно. В голове пустота. Хорошая такая, ватная.

— Ты у меня останешься? — спрашивает папа.

— Нет. Домой поеду. Там Катя ждёт.

— Звони, если что.

— Позвоню.

Я встаю, надеваю пуховик. Папа подходит, обнимает меня. Крепко, по-медвежьи, как в детстве. От него пахнет табаком и коньяком и ещё чем-то родным, папиным, что не передать словами.

— Ты у меня сильная, — говорит в макушку. — Помни.

Киваю, всё ещё уткнувшись в его свитер.

Выхожу на улицу. Снег всё валит. В кармане вибрирует телефон. Коля.

— Ариадна, — без приветствия, как всегда. — Извините, что поздно. Можете подъехать сейчас? Обстоятельства изменились.

— Что случилось?

— На месте расскажу. Это важно. По Арсению.

Смотрю на часы. Десять вечера. Коньяк делает своё дело, мысли плывут.

— Еду.

Глава 30

Офис Коли светится в темноте единственным окном на двенадцатом этаже. Охрана внизу кивает, видимо, Коля их предупредил. Лифт, коридор, дверь с табличкой «Николай Сергеевич Ветров, адвокат».

Вхожу. Коля сидит за столом. Костюм, галстук, безупречная осанка. Великолепен, как и при первой нашей встрече.

— Проходите, — кивает на стул. — Присаживайтесь.

Сажусь. Он разворачивает бумаги, и следующие полтора часа мы работаем. Жёстко, сухо, по факту.