История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

раздоров и ссор, не проникла в сердца. Наконец, они ссылались на преимущество более лёгкого управления простым народом, который не мог не быть доволен своей долей, видя её равной доле самых могущественных. Этот образ мыслей, хотя и осуждаемый примером всех цивилизованных народов, возможно, не заслуживает того презрения, с которым мы к нему относимся: по крайней мере, нельзя отрицать, что он весьма способствует поддержанию мужества, ненависти к тирании и рвения к свободе.

Их скот – мелкий, тощий, некрасивый, но в большом количестве – составлял всё их богатство. У них либо не было золота и серебра, либо они не придавали им значения. Тацит утверждает, что если у них и видели серебряные изделия, подаренные посольством или присланные каким-нибудь иностранным князем, они ценили их не больше, чем глиняную посуду, которой обычно пользовались. Однако те, кто жил по соседству с римлянами, ценили золото и серебро для удобства торговли. Именно это единственное обстоятельство придавало этим металлам цену в их глазах, и они предпочитали серебряные монеты, так как они были удобнее для народов, которым нечего было продавать и покупать, кроме вещей малой важности. В глубине Германии торговля велась с полной простотой древних времён – путём обмена товарами.

Те, кто жил на побережье Балтийского моря у Вислы (Тацит называет их эстиями), получали от моря драгоценный дар, который в других руках мог бы стать источником богатства. Я говорю о янтаре, который римляне ценили чрезвычайно высоко. Море выбрасывало его частицы на берег, и эстиям оставалось лишь собирать их. Из-за его прозрачности они называли его глессум (glessum), что на их языке означало «стекло». Долгое время они пренебрегали им, считая морским отбросом. Роскошь римлян научила их ценить его. Увидев, что янтарь стал предметом спроса, варвары стали собирать его тщательнее, но привозили его в сыром виде, без какой-либо обработки, и удивлялись той цене, которую за него получали.

Во времена Тацита природа янтаря была неизвестна. Он полагал, что это своего рода смола или камедь, вытекающая из деревьев в море и там затвердевающая. Современные натуралисты установили, что это битуминозное вещество, образующееся в земных жилах, откуда оно попадает в море и затвердевает. Его находят не только в Пруссии, но и в Провансе, Италии и Сицилии.

Зерно, как мы уже говорили, составляло часть пропитания германцев. В остальном они питались молоком, сыром, мясом своего скота и дичью, добытой на охоте. Без изысков, без утончённости, не зная ни приправ, ни рагу, они ели лишь для утоления голода. Их обычным напитком было пиво, и Тацит приписывает употребление вина только тем, кто жил близ Рейна и мог легко его приобрести. Однако он отмечает поразительную слабость этого народа к вину. «Если потакать этой склонности, – говорит он, – и снабжать их вином в желаемом количестве, то эти народы, которых так трудно победить оружием, не устоят перед пороками и будут легко покорены». Свевы, занимавшие значительную часть Германии, осознавали эту опасность и, чтобы предотвратить её и не размягчиться от опьяняющего напитка, во времена Цезаря запрещали ввоз вина в свою страну.

В образе жизни германцев не было и следа тех занятий, которые привычны для нас. У них не было ни учёных, ни ремесленников, ни чиновников, ни дельцов. Они охотно спали до самого утра. После сна они принимали ванну, чаще всего горячую (во времена Тацита), – изнеженность, которая, несомненно, проникла к ним благодаря общению с римлянами и противоречила прежней германской суровости. Цезарь свидетельствует, что их обычаем было купаться в реках, и можно вспомнить, что мы уже упоминали о их практике окунать новорождённых в Рейн. После купания они ели простую и грубую пищу, какую я уже описал. Затем они выходили по делам или, что случалось чаще, отправлялись на пир. Там пили без меры: никто не стыдился провести в пьянстве день и ночь. Неумеренность часто приводила к ссорам, которые не ограничивались словами. Буйные и всегда вооружённые, они легко пускали в ход кулаки. Раны и убийства нередко завершали пиршества, начатые весельем и радостью.

За этими пирами они обсуждали самые серьёзные дела: примирение врагов, браки, избрание вождей, вопросы войны и мира. Никакое другое место не казалось им более подходящим для откровенных разгов и воодушевления умов великими и благородными идеями. Простые и прямодушные по характеру, не знавшие лукавства и притворства, они под влиянием веселья и хмеля раскрывали свои души. На следующий день они собирались снова и, зная мнение каждого, холодно взвешивали всё, что было сказано накануне. Так они считали, что действуют в нужный момент: совещаются, когда не способны притворяться, и принимают решения, когда уже не рискуют ошибиться.

Ни один народ не доводил права и обычаи гостеприимства до такой степени. Отказать в крове и пище любому смертному считалось у германцев преступлением и почти святотатством. Каждый был желанным гостем и принимался как можно лучше, по мере возможностей хозяина. Если же запасы иссякали, хозяин вёл гостя к ближайшему соседу, и оба принимались там с той же радушной простотой. Знакомый или незнакомый – для обязанностей гостеприимства не было разницы. Когда гость уходил, было в обычае дарить ему вещь, которая ему понравилась, и точно так же они сами просили у него что-нибудь из его снаряжения. Этот обмен дарами был для них приятен, но не связывался с чувствами благодарности. Они не требовали признательности за подаренное и не считали себя обязанными за полученное.

Германия, ныне наполненная множеством прекрасных городов, в те времена не имела ни одного. Это не значит, что германцы подражали кочевым скифам, чьи передвижные жилища состояли лишь из повозок, на которых они перевозили свои семьи. У них были дома, образующие поселения, но эти поселения не были скоплением смежных строений. Каждый дом стоял отдельно, представляя собой самостоятельное целое. Человек селился там, где ему нравилось – близ леса, источника или пашни. Там он строил жилище, не используя ни камня, ни черепицы, а лишь грубо обтёсанные брёвна, не заботясь ни о красоте, ни об удобстве. Лишь некоторые части дома покрывались, по словам Тацита, землёй такой чистой и блестящей, что она напоминала краску. Быть может, это была обожжённая глина, похожая на фаянс? Германцы также выкапывали подземные пещеры, покрывая их толстым слоем навоза. Это служило им убежищем от холода и хранилищем для зерна на случай вражеских набегов.

Отсюда видно, что германцы не были привязаны к определённому месту. Никаких собственных полей, неуклюжих домов, заслуживающих скорее название хижин, никакого имущества, кроме скота – всё это делало их по-настоящему свободными. Поэтому не только отдельные люди и семьи, но и целые народы переселялись с такой же лёгкостью, с какой парижанин переезжает с одной улицы на другую. Вот почему так трудно определить границы различных германских племён: они постоянно менялись.

В своей одежде германцы были так же просты, как и во всем остальном. Почти полуголые, они покрывались лишь своего рода кафтаном, который спереди застегивали пряжкой или иногда даже колючкой; и в таком виде они проводили целые дни у огня. Более богатые уделяли этому немного больше внимания. Их одежда была примерно такой же, как и наша сегодня, то есть облегающей тело и подчеркивающей его форму. Они также использовали шубы и ценные меха, особенно те, кто жил в глубине страны и северных регионах; и дополняли их украшениями из крупной рыбы, которую добывали в водах Германского и Балтийского морей.

Одежда женщин не отличалась от мужской, за исключением того, что они чаще использовали лён, украшенный полосами пурпура. Они не знали рукавов; их руки и грудь оставались открытыми – обычай, мало соответствующий скромности и добродетели, которыми они в остальном славились.

Брак у германцев был целомудренным, и именно в этом отношении их нравы, по мнению Тацита, заслуживали наибольшей похвалы. Многоженство у них было неизвестно, за исключением некоторых князей, чьи союзы искали с особым рвением и почтением. Муж дарил