Оторва 10 - Ортензия

— Вот я тебе покажу, — погрозила женщина псу и принялась причитать над нами. Особенно над Люсей, которая, падая, содрала себе кожу на руке и теперь жалобно скулила не хуже собаки.

Звали бабушку Маналаки Любовь Семёновна. Родилась в Бухаресте в 1905 году и сменила порядка двадцати мужей.

Вытянула я вчера аккуратно у Прасковьи Дмитриевны информацию. Мама Бурундуковой, хоть и удивилась моему внезапному интересу, но легко и, даже как мне показалось, с удовольствием рассказывала любопытные случаи из жизни бабульки.

То, что ей семьдесят два года, мне бы и в голову никогда не пришло. Очень живая и крепкая старушка. Высокая, чуть выше меня, а кулак Любовь Семёновны, когда она сжимала палку, выглядел весьма внушительно.

В молодости она была очень красивой, и считалось, что Ева взяла свою красоту именно от неё.

Прасковья Дмитриевна показала древнющий фотоальбом, в котором имелись снимки ещё девятнадцатого века с молодыми прабабками. Шикарная память, не то что в двадцать первом веке. Сломался телефон, и все фоточки с него канули вместе с ним.

— Ничего не понимаю, — тараторила Любовь Семёновна, промывая Люсин локоть проточной водой, — он всегда такой спокойный, и с чего набросился на вас? Никогда такого не было. Даже на незнакомых никогда не кидался. Старым стал, наверное, уже лет десять стукнуло. Вот и запамятовал. А ведь ты его любимицей всегда была.

Слова Любовь Семёновны лишний раз подтвердили моё предположение. Люсю Туман встретил радостно, а когда я появилась перед ним, готов был разорвать. Кого он увидел? Дьявола во плоти? Любопытно было бы узнать. Глянуть его глазами на себя в тот момент.

Хорошо хоть подружка себе локоть расшибла, и бабушка решила, что он кинулся на нас обоих. А если бы она присутствовала при этом? Запросто могли появиться вопросы и подозрения.

Ещё Люся поддакнула, заявив, что изначально пёс нас принял ласково, а потом непонятно что произошло.

— Переклинило, — уверенно заявила Любовь Семёновна, — это точно от старости. Жалко собаку, но придётся от неё избавиться.

Жалко. Не то слово. Ещё и по моей вине усыпят.

Я попыталась вступиться за пса.

— А если он кого укусит? — не согласилась бабушка. — Да ты не переживай, Ева, дедушка ему укольчик просто сделает. Он даже ничего не почувствует.

«Дедушка сделает укольчик, — намотала я на ус, — а кто у нас дедушка? Ветеринар что ли?»

— Может быть, просто будку подальше от калитки отодвинуть? — спросила я. — Он тогда укусить никого не сможет.

— Будку отодвинуть? — заинтересовалась Любовь Семёновна. — А ведь верно говоришь. Пусть ещё поживёт. Сегодня же скажу Вове, чтобы переставил. — Она погладила меня по голове и, вздохнув, сказала: — Какая же ты всё-таки добрая.

Я кивнула. Разумеется, добрая. Существовали, конечно, разные люди в прошлой жизни, которые утверждали обратное, но шизофреникам закон не писан.

Бабушка предложила подкрепиться перед сбором черешни и сделала нам чай в чашках. Хорошие такие чашки, я бы их назвала сиротскими, больше чем на пол-литра. Рядом на стол поставила тазик с ещё тёплыми пирожками.

И после такого завтрака идти собирать черешню…

Люся всё равно полезла на лестницу, а я вернулась к веранде и, прихватив ещё пару пирожков, присела на корточках в нескольких метрах от пса.

В этот раз он не кидался на меня. Лежал на земле и смотрел тоскливым взглядом в сторону.

— Туман, — тихо позвала я.

Он не отреагировал. Даже ухом не повёл, словно от удара палкой начисто лишился слуха.

— Туман, — сказала я укоризненным тоном, — ну как тебе не стыдно? Да, я каюсь, редко приезжаю в гости, но это ведь не повод на меня кидаться.

Пёс стрельнул в меня своими большими глазами и снова упёрся в забор.

— Вкусняшку будешь? — я решила сразу зайти с козырей и разломала один пирожок пополам.

Запах куриного мяса мгновенно распространился, но и это не повлияло на поведение пса. Разве что облизнулся и поискал глазами источник.

Я бросила полпирожка на траву около будки, и когда он и на это не отреагировал, махнула рукой.

— Ну и дурак, — сказала я, проходя мимо, — будешь на меня кидаться, сдохнешь. Нам обоим будет лучше, если ты меня признаешь.

Пока я пыталась примириться с собакеном, Люся успела собрать полное ведро.

Черешни на деревьях, впрямь, было много. А кроме этого, за забором стояли трое мальчишек лет двенадцати и смотрели на подружку жадным взглядом.

— Эй, — обратилась я к ним, — черешню хотите?

Они втроём молча уставились на меня.

— И что молчим? — спросила я. — Черешню хотите или нет?

— Ну, ам, ынцелес, — ответил высокий чернявый мальчишка.

— Люся, — крикнула я подружке, — ты понимаешь, что он говорит?

— А что он сказал? — отозвалась девчонка.

— Ну, инцелес, вроде, — ответила я.

— А, — сказала Люся, — он тебя не понимает.

— В смысле, не понимает? — переспросила я. — Он русский язык не знает?

— Наверное, учится в молдавской школе, — пожала плечами Люся. — Ничего удивительного.

Для неё, может, и не удивительно, а для меня — шоковое состояние. Вырастут вот такие, и будут потом орать: «Кто не знает молдавского языка — чемодан, вокзал, Россия!» А потом влезут румыны, и по городу будут ходить натовские войска.

— Люся, — сказала я, — слезай.

— Зачем? — отозвалась подружка, запихивая в рот горсть черешни.

— Слезай, узнаешь, — ответила я. — Спроси этих гавриков на их языке, если они хотят черешню. И если хотят, пусть собирают. Три ведра нам — одно себе. А то мы вдвоём тут неделю провозимся. И если есть дружки у них, пусть всех тащат на урожай.

Люся удивлённо похлопала глазами.

— Так и сказать им?

— Разумеется, — подтвердила я.

Отличное решение. Уже через полчаса на деревьях висели полтора десятка мальчишек, а мы с Люсей устроились в тенёчке и наблюдали.

Разумеется, они не только собирали, но и уплетали черешню за обе щеки. Но до обеда почти обобрали три дерева, и каждый честно унёс свою долю домой.

Когда Любовь Семёновна увидела кадки, наполненные с горкой, глаза у неё разбежались в разные стороны.

— Вы это собрали всего за три часа? — поразилась она, глядя то на собранную черешню, то на деревья. — Так вы