Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

А я…

А я улыбнулся и пригладил чуть отросшие волосы. Степан и Евгений ошибались. Конкретно так ошибались. Если кем и можно было рисковать в этом дурацком лагере, так это мной.

Я вышел из домика, тихо придержав дверь за ручку, чтобы замок не щелкнул. Лагерь спал уже тем неглубоким, мнительным сном, когда любой неосторожный звук легко вырывает обратно в суровую реальность. Дозорный на вышке клевал носом, привалившись спиной к столбу, и его голова мерно покачивалась в такт его же сопению.

Утренний туман стелился по земле между домиками, и турбаза выглядела размытым карандашным наброском самой себя. Где-то за забором, в лесу, нехотя и сонно пробовала голос какая-то местная птица.

Я вставил наушники и включил экран смартфона. Из динамиков, тихо и чуть хрипловато, полился голос «Shounanno Kaze» — их «Born To Be Wild», подсмотренный мною пару лет назад на каком-то музыкальном форуме. С тех пор песня намертво вросла в мой плейлист и никуда оттуда не делась. Японская речь звучала для меня, с непривычки, как-то нелепо, странно, но почему-то вполне гармонично.

Особенно сейчас.

Я дошел до западного забора — того самого, укрепленного накануне горизонтальными досками. Смешно получилось — именно эти доски превратили забор в удобнейшую лестницу, ступенька за ступенькой, от самого низа до верхнего края.

Я закинул руки на верхний край, подтянулся, нашел ногой опору на второй доске и перемахнул на ту сторону. Ладони обожгло занозистым деревом, но я даже не поморщился. Приземлился на мягкий, влажный мох, чуть спружинивший под подошвами, и выпрямился. Теплый, предрассветный воздух по ту сторону забора пах словно совсем иначе. Намного гуще, до одури острее, и с привкусом чего-то незнакомого и древнего, как будто сам лес дышал мне в лицо.

Он стоял передо мной темный, молчаливый, равнодушный к моим страхам, моим сомнениям и моей же музыке в наушниках. Утренний свет едва проникал сквозь плотный полог крон, и первые метры тонули в густом зеленоватом полумраке, пропитанном запахом хвои и сырой земли.

Я сделал первый шаг. За спиной тихо скрипнул забор, качнувшись от моего прыжка. Потом и этот звук растаял, и остался только лес и гитарный перебор в правом наушнике.

Я достал из кармана сложенный вчетверо рисунок Патко, развернул его, посмотрел на витой стебель с раструбами бутонов, а потом убрал обратно. Поправил нож на поясе и зашагал на север, туда, где деревья росли теснее и гуще, и куда, по словам старика, требовалось идти следующие несколько часов.

Мне было страшно. Так сильно, что ноги дрожали. Но где-то рядом со страхом, прямо под ребрами, теплилось и другое — упрямое, детское, не поддающееся объяснению чувство… восторга. Да, наверное, именно восторга.

А может, именно так и работала мана.

Глава 9

Огоньки

Лес встретил меня запахом прелой листвы и утренней сыростью, осевшей на каждой ветке, каждом стебле, каждом мшистом камне. Я шел на север, как показывал Патко, ориентируясь по солнцу, чей бледный диск едва угадывался сквозь густой полог крон. Наушники я снял минут через десять — Евгений был прав насчет ушей, пусть и не подозревал, что именно сейчас я нарушаю все его приказы. Причем разом.

Первый час прошел без происшествий, если не считать того, что я дважды споткнулся о корни и один раз едва не влетел лицом в паутину размером с хорошее банное полотенце. Лес выглядел знакомо — ели, сосны, березы, мох, папоротник, обычный набор. Но чем дальше я забирался на север, тем чаще привычное начинало разбавляться чем-то совсем иным.

Сначала мне попался зверек. Маленький, всего с белку размером, но совершенно на белку не похожий. Он сидел на нижней ветке старой ели и глядел на меня круглыми янтарными глазами, а в зрачках у него горели крошечные искры, будто внутри черепушки тлел маленький костер. Шкурка переливалась от темно-зеленого к бурому, словно зверек подстраивался под цвет коры, но делал это лениво, вполсилы, и оттого висел на ветке пестрым, ни на что не похожим комком.

Мы какое-то время разглядывали друг друга с обоюдным недоумением, после чего он фыркнул, мотнул длинным раздвоенным хвостом и растворился в кроне, оставив после себя только качающуюся ветку.

Потом над головой пронеслась стайка чего-то мелкого и стрекочущего, на высоте вытянутой руки. На птиц они не тянули — у птиц не бывает по шесть крыльев и не бывает такого переливчатого отлива на перьях, как бензиновая пленка на луже. Стайка промелькнула и пропала, но одна из тварюшек вернулась, зависла прямо перед моим лицом, с полминуты изучала меня тремя парами глаз, посаженных вертикальной линией, и, видимо решив, что ничего интересного тут нет, свистнула на высокой ноте и умчалась догонять подруг.

Попадались и растения, от вида которых у меня перехватывало дыхание. Некоторые из них мерцали — тихо, едва заметно, словно внутри стеблей и листьев грелись крошечные угольки. В тени, куда солнце не добиралось, мерцание становилось отчетливее и пульсировало медленно, ровно, в каком-то своем, неслышимом ритме.

Я замер перед одним таким кустом, с листьями, напоминавшими формой раскрытые ладони, и увидел, как по его жилкам, от корня к самым кончикам, пробегают волны тусклого золотистого света. Зрелище было настолько красивым, что я забыл на мгновение, зачем вообще сюда пришел, и просто стоял, как дурак, разинув рот.

А потом где-то далеко, в чаще, громко, со смачным треском хрустнула ветка, и красота разом кончилась. Я замер на месте, вжал голову в плечи и прислушался. Воображение тут же услужливо нарисовало мне огромную, покрытую наростами тушу, продирающуюся сквозь бурелом с раскрытой пастью и черной слюной на клыках.

Или, того хуже, несколько таких туш.

Сердце колотилось где-то в районе горла, а рука сама потянулась к ножу на поясе.

Но ничего не произошло. Треск не повторился, лес продолжал жить своей шуршащей, шелестящей жизнью и через минуту я заставил себя сдвинуться с места, хотя ноги первые несколько шагов ощущались как из ваты.

Похожие остановки случались еще трижды. Каждый раз какой-нибудь звук, каждый раз та же судорога в груди и ледяная волна от затылка вниз по хребту, и каждый раз — ничего, кроме лесной возни невидимой мелочи. К четвертому эпизоду я стал брать себя в руки чуть быстрее, хотя назвать это прогрессом язык бы не повернулся.

Но страх оказался еще не самой большой моей проблемой. Примерно через два часа ходьбы до меня с удручающей ясностью дошло, что я понятия не имею,