Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

Призрачная лапа продержала бедолагу прижатым к земле еще несколько секунд и растаяла, а посрамленный гнолл, скуля и поджав уши, уполз обратно к своему укрытию. На мгновение он остановился, обернулся к лесу, прямо к тому месту, где я прятался и втянул носом воздух.

У меня внутри все сжалось. Но мгновение, другое и побитая гуманоидная собака продолжила свой путь.

Я стоял за ельником, вцепившись пальцами в колючие ветки, и дышал через раз, хотя сердце грохотало так оглушительно, что, казалось, его слышно на всю поляну.

Действительно мана? Посох с кристаллами, похожими на те, как у Патко? Шаман, который прямо у меня на глазах создал какой-то спецэффект, только без синего экрана и оверпарйснутой видео-карты?

Но самое поганое — стойбище с несколькими десятками гноллов в каких-то трех-четырех часах хода от нашего забора.

А может, и ближе.

Я начал медленно, по сантиметру, пятиться обратно в чащу, стараясь не наступить на сухую ветку и не задеть ни единого куста. Каждый шаг давался с трудом. Тело свело от напряжения, мышцы задеревенели, словно я простоял в одной позе несколько часов. Когда между мной и стойбищем набралось метров пятьдесят леса и два поваленных дерева, я наконец позволил себе вдохнуть полной грудью и прибавил шагу.

Обратную дорогу я нашел быстрее, чем рассчитывал. Солнце к тому времени выбралось из-за облаков и повисло над лесом ярким пятном, и определить направление особого труда не составило. Я быстрым шагом шел на юг, ломая собственные правила тишины, а голова гудела от количества всего, что туда набилось за последние часы.

Мана в посохе шамана, возможно, поможет Патко, если до нее удастся добраться. Ну и стойбище, полное гноллов, в нескольких часах ходьбы от нашего забора — тоже, мягко говоря, новость не из приятных.

* * *

Забор я перелез с южной стороны — там, где доски были прибиты погуще и перемахнуть через преграду получилось без особых усилий. Приземлившись внутри лагеря, я почти нос к носу столкнулся со Степаном.

Байкер стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, как мой покойный дед смотрел, когда я в семь лет засунул его парадный мундир в стиральную машину, — с яростью, помноженной на облегчение и возведенной в степень желания оторвать мне голову.

— Ты… — начал Степан тоном, от которого у меня свело скулы. — Безмозглый, самонадеянный щенок!

— Степан…

— Заткнись! — в сердцах гаркнул он. — Мы тебя ищем три часа. Три часа, Артур! Наталья рыдает. Андрей обшарил весь южный периметр. Я чуть удар не схватил, когда увидел, что тебя нет в в доме старика. Ты хоть понимаешь, что натворил⁈

— Я нашел растение, — сказал я, стараясь не повышать голоса. — То самое. Противоядие для Жеки.

Степан открыл было рот, потом закрыл. Потом снова открыл, но в этот момент из-за угла корпуса вылетел Андрей — красный, потный, с перекошенным от злости лицом.

— Живой, — выдохнул он, и на долю секунды в его глазах мелькнуло такое облегчение, что мне стало совестно. А потом облегчение сменилось бешенством. — Ты конченый идиот, Арчи!

— Андрей, послушай…

— Нет, ты послушай! — он подошел вплотную и ткнул мне пальцем в грудь. — Мы вчера все тебе ясно сказали — нет! Не ходи! Степан сказал нет! Евгений сказал нет! Я сказал нет! А ты решил, что умнее всех? Что наше мнение — мусор какой-то?

Голос у него подрагивал, и я понимал, что трясет его не от злости, а от того, что несколько часов подряд он представлял себе, как я лежу где-нибудь в овраге с перегрызенной глоткой.

— Я нашел растение, — повторил я. — Для Жеки. И еще кое-что, о чем надо поговорить, но не здесь.

Андрей набрал воздуха, чтобы продолжить, но тут на его плечо легла рука Евгения, и он осекся, хотя было видно, что запала ему хватило бы еще минут на десять весьма горячего монолога.

— Хватит, — произнес Евгений. — Тащи растение к Патко. И давай побыстрее. Разборки устроим потом.

Андрей стиснул зубы, развернулся и ушел, так ни разу и не обернувшись. Степан глянул мне в глаза, покачал головой и тоже отошел, пробормотав под нос что-то про детский сад и свою лысину.

Я стоял, прижимая к груди рюкзак с растением, и чувствовал себя одновременно правым и виноватым, что, по моему скудному жизненному опыту, означало, что все гораздо сложнее, чем кажется.

Евгений задержался на секунду, убедился, что Степан отошел достаточно далеко, и, глядя куда-то мимо меня, тихо произнес:

— Молодец. Храбро. Но если выкинешь такое еще раз, я сам тебя запру с Патко.

И ушел, оставив меня переваривать его слова.

Я пересек лагерь и поднялся на крыльцо домика Патко. Старик, заслышав мои шаги, отвернулся от окна и по его лицу друг за другом сменились удивление, настороженность и надежда. Я положил рюкзак на стол, развернул футболку и выложил растение.

Глаза у Патко округлились от искреннего удивления.

Он подался вперед, осторожно взял стебель обеими руками, поднес к лицу и долго разглядывал, поворачивая и ощупывая бутоны кончиками пальцев. Потом посмотрел на меня и заговорил. Длинно, многосложно и категорически непонятно. Разве что в конце фразы мелькнуло знакомое «tourat» — время, или часы, — и еще что-то новое, похожее на «aueli» или «aveli», с долгой, протяжной гласной на последнем слоге.

— Авэли, — повторил я, показывая на растение.

Патко закивал и ткнул пальцем в бутон. Потом указал в сторону лазарета и скорчил гримасу боли, означавшую «больной», а следом провел ладонью по своему горлу сверху вниз — «пить». Лекарство, догадался я.

Отвар.

— Авэли, — повторил я, и Патко снова одобрительно закивал. — Это «лечить»? Или «лекарство»?

Ну точно. Отупел. Как бы старик мне ответил?

Так что Патко еще раз показал жестом «пить» и добавил слово «тиеса», указав на воду в моей бутылке. «Тиеса» — вода, это мы с ним выучили еще на второй день. Потом он огляделся, подошел к единственному шкафчику и развел руками, изображая пустоту — ему нужна была посуда, чтобы сварить отвар, котелок или хотя бы кастрюля.

— Тиеса, — я показал жестом «много» и ткнул в бутылку. — И посуда. Понял.

Патко поднял палец, прося подождать, и потянулся к стопке бумаги. Несколькими быстрыми движениями он нарисовал три растения, одно за другим, и я с нарастающим изумлением начал узнавать в его корявых набросках знакомые вещи.

Первый рисунок изображал цветок с мелкими белыми лепестками и зонтичным соцветием. Кажется ромашку, причем аптечную. Я даже был в этом почти уверен, потому как Патко тщательно прорисовал выпуклую серединку и