Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— Программа, Павел Игнатьевич, — не выдержала Тамара Аркадьевна. — Существует принятое прочтение, нормы оценивания. Мы не можем ставить высшие баллы за опровержение того, чему учит школа.

— И что мы напишем в обосновании? — поддержал ее грузный Валерий Кузьмич. — Что выпускник перечеркнул все, что о Мезенцеве написано? Нас завтра с этим обоснованием в ГКИ самих разбирать будут.

— Одну минуту. — Кологривов снова повернулся ко мне. — Когда вы успели так прочитать повесть, Роман Петрович? Вам семнадцать лет.

— Проходили в школе. А перед поездкой перечитал.

— Оно и видно, что перечитал… — хмыкнул Кологривов. — Все бы так перечитывали.

— Вопрос об оценке остается, — напомнил Геннадий Максимович. — Есть мнение проверяющих: расхождение с общепринятым прочтением. Норму никто не отменял, и в обосновании…

И тут он запнулся, увидев, как открывает рот великая княжна Евгения Георгиевна.

— В задании написано: свой вывод обоснуйте текстом произведения, — сказала ее императорское высочество. — Гончаров обосновал. Или комиссия оценивает выводы только по списку разрешенных?

Она не повысила голоса, но в кабинете стало очень тихо.

Геннадий Максимович отложил ручку и посмотрел на Тамару Аркадьевну с Валерием Кузьмичом. Те молчали.

— Оценку выставить по существу обоснования, — проговорил он наконец и закрыл папку. — Ведомость дополнить сейчас же. Роман Петрович, подождите, пожалуйста, в холле.

— Спасибо за разговор, Роман Петрович, — бросил мне в спину Кологривов. — Прелюбопытнейший разговор у нас с вами вышел.

Сколько мне поставят за конкурсную часть, в кабинете так и не сказали.

Я вышел.

В холле горела половина ламп, а за высокими окнами стояла уже настоящая ночь. На тумбочке у стены нашлись электрический чайник, стаканы и початая пачка заварки. Я вскипятил воду, заварил, понюхал — чай пах ацетоном — и отставил стакан. Ждать я стал так, без чая.

По существу обоснования — это сколько? Могли выставить все сорок, могли двадцать, а могли и три балла, и любое из этих решений было бы по существу. Я прикидывал так и этак, но каждый раз упирался в одно и то же: отсюда, из холла, узнать это невозможно, а спросить не у кого.

Я поймал себя на том, что ерзаю на скрипучем стуле. Прям вылитый абитуриент под дверью приемной комиссии. Сорокапятилетний, ага.

Часов в холле не было, и я быстро перестал понимать, сколько уже жду — десять минут или час. В студгородке сейчас, наверное, переживали приазовские. Дерзкий Гридин. Скорее всего, уже рвался к коменданту, а Кира его не пускала. Держитесь там, ребята. Я тут тоже держусь.

Наконец дверь кабинета открылась, и первой в холл вышла Евгения Георгиевна.

Я поднялся со стула и не успел даже сообразить, положено ли тут кланяться, потому что она не прошла мимо, а свернула ко мне и остановилась в шаге. Совсем близко.

— Завтра у вас история, Роман, — сказала она. — Идите отдыхать. И напишите ее так же, как сегодняшнюю работу. Удачи. Я буду за вас болеть.

Где-то тут полагалось сказать что-нибудь умное и благодарное.

Вместо этого я сделал вдох — и понял, что от великой княжны пахнет застарелым потом и очень-очень вонючими носками. Густо и тяжело, как в раздевалке мужской футбольной команды.

Умом я понимал, что виной тому мой нос, а не она. Что духи на ней, скорее всего, самые тонкие в этой стране. Что пахнет княжна свежестью и цветами.

Только горлу моему было не до рассуждений: к нему уже подкатывала тошнота.

— Спасибо, — выдавил я, перестав дышать и чувствуя, как с лица уходит кровь.

— Вам нехорошо? — спросила Евгения Георгиевна.

— Все хорошо. Извините… Евгения Георгиевна… Воздуха… не хватает… Переволновался…

И позорно ретировался.

Опомнился я уже на крыльце, глотая воздух. Последним, что мне запомнилось, было ее лицо — то ли растерянное, то ли обиженное, то ли удивленное. Пожалуй, все вместе.

Великая княжна вступилась за меня, пожелала удачи… а я сбежал от нее, зажав рот. Молодец, Гончаров. Дипломат.

И ведь не объяснишь. Не рассказывать же ей, чем и кому я заплатил за прочитанную повесть.

Через минуту на крыльцо вышли мои провожатые: те самые двое в сером и с ними Корнеев. У одного под мышкой была папка, у другого — свернутые в трубку широкие листы.

— Пройдемте.

Обратно мы ехали вчетвером — Корнеева посадили вперед. Он молчал всю дорогу и смотрел прямо перед собой, а по его спине понять ничего было нельзя. Наверное, этому специально учат уполномоченных.

Я тоже молчал и смотрел, как навстречу плывут фонари. Свернутые листы лежали у соседа на коленях, и в них было мое ближайшее будущее. Интересно, сколько в итоге мне поставили?

У ворот студгородка нас ждали.

Сначала я увидел троих курильщиков у ограды, разом забывших про сигареты. Один из них тут же нырнул в двери, и, пока мы шли через двор, народ уже стягивался к холлу первого корпуса со всех сторон. Известно всем было только одно — Гончарова, которого увезли, вернули. Наверное, будут с позором выселять.

— О, с бумагами приехали! Сейчас вешать что-то будут!

— Приказ, я тебе говорю. Об отчислении. Так положено, чтобы при всех.

— Ставлю рубль, что увезут Гончарова обратно в его дыру!

— Народ, расступись! — уже дирижировал у дверей столичный Боря. — Нет, вы полюбуйтесь, сейчас будет исторический момент. При-каз! По слогам, для приазовских: при-каз! Ха-ха-ха!

Свои нашли меня еще во дворе. Первым протолкался всклокоченный Гридин с таким лицом, что непонятно было, кого из нас двоих возили на разбирательство.

— Рома! Ну наконец-то! А мы уже к коменданту собирались идти — узнавать, куда тебя дели. Кира не пустила, говорит, только хуже сделаем!

Волновались за меня, значит… От этой мысли стало тепло на сердце.

— Так, а ну дорогу! — рявкнула Оксана, работая локтями не хуже портового грузчика. — Разошлись! Чего встали, представление вам тут?

Арам Мкртчян молча пристроился слева, и по нему было видно, что он еле держит себя в руках. Гриша встал справа, и я заметил, как у него дрожат пальцы. Кира просто пошла рядом, ничего не спрашивая, но идти сразу стало проще.

Сбоку, вынырнув из чужой толпы, вклинился Захар — волжанин, с которым я днем стоял в одной очереди на сдачу.

— Наговорили тут про тебя, Ромка, — заслушаешься, — сообщил он, поравнявшись. — Я поржал и решил постоять рядом. Хочу посмотреть, как они все разом заткнутся.

Даже Соболевского кто-то догадался поднять с постели и привел в холл — сонного, в наспех застегнутой рубашке.

Народу набилось столько, что не продохнуть, но мой нос уверял, что пахнет тут мятой с одуванчиками. Верить ему