Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— Ишь какие… — громко произнесла Ленка Пападаки. — Вчера всем студгородком человека хоронили, а сегодня сидят тихо, как мышки, и кашу едят! И извиниться ни один не подошел, кроме того пончика, да и тот… Кто ж так извиняется?

Щекастый побагровел и выбежал из столовой.

— Ладно, ребята, хорош, — сказал я. — Вчера те, кто злорадствовал, просто поверили в то, что увидели. А увидели они, как меня увезли. Я бы, может, и сам чего-нибудь напридумывал.

— Ты бы — нет, Рома, — отмахнулся Гридин. — И не надо их защищать, потому что эти мерзавцы тебя вчера не защищали.

Спорить с ними было бесполезно. Юношеский максимализм, помноженный на обостренное чувство справедливости — гремучая смесь. С таким коктейлем в голове и жилах раньше бежали бросать бомбы под царскую карету.

Слава богу, наших ребят наконец отпустило, и за столом заговорили о более важном — о вчерашних баллах.

— Не, а мне пусть объяснят! — снова завелся Гридин, но уже по другому поводу. — Мне за печку двадцать шесть баллов дали. Это как? Выходит, прав я был про печку, что она главнее всего в этом доме.

— Прав ты был не про печку, а про семью вокруг нее, Миш, — рассудил Марк Соболевский. — Печка сама по себе никому не нужна.

— А мне, наверное, за вывод срезали, — обиделась Оксана. — Разбор у меня весь по тексту, там придраться не к чему, а в конце я написала, что мальчика все равно жалко. И получила девятнадцать! Выходит, разбирать я умею, а жалеть мне нельзя?

— Просили вывод обосновать текстом, Оксан, — напомнила Кира, не поднимая головы. — То, что жалко, — это чувство, его к тексту не привяжешь. А вывод у тебя где?

— Зато от души!

— От души у нас Гридин с печкой, — вставил Яша Кац, и за столом заржали.

— Мне бы хоть узнать, где я свои баллы потерял, — вздохнул Гриша Шульга. — За что сняли — непонятно, хотя все по учебнику.

— И не узнаешь, Гриш, — сказал я, поднимаясь. — Русский был вчера, его уже не переписать. А история сегодня. Про нее и думайте.

— Даты повторите, — обронила Альфия Галиева, собирая со стола пустые стаканы. — На Уложении половина класса всегда путалась: референдум в девяносто втором, а коронация в девяносто третьем, и никак не наоборот.

— Вот с этого и начните, — согласился я. — Альфия дело говорит. Не нужно много ума, чтобы просто даты вызубрить. Или повторить вызубренное.

В четверть девятого те же автобусы увезли нас к Дому Единого испытания, и дальше все пошло как вчера. Пропуска, опечатанные ячейки, двенадцать залов. Рассадка была новая, так что вчерашних соседей я не увидел, а код на этот раз вывел меня во второй ряд, к проходу.

— Работа по истории, — объявил инструктор с повязкой, когда мы расселись и притихли. — Продолжительность — три часа, начало в девять. Порядок прежний. Сначала подтверждающая часть, пакеты конкурсной, на которую дается фиксированное время, не вскрывать до отдельной команды. Вопросы?

Вопросов не было.

Вопросы по истории этого мира я еще перед Испытанием вызубрил до одури, а потом еще зачитал до дыр и Таськины энциклопедии, и библиотечные книжки по новейшей истории. Так что по подтверждающей части двигался уверенно.

Ключевые даты и события от перемены места сдачи экзаменов не изменились. Конец восемьдесят второго — новый генеральный секретарь и начало перемен, а потом последний андроповский пленум с его группой пятидесятилетних реформаторов и программой на десять лет вперед. Августовское соглашение девяносто первого и Российский Союз. Референдум девяносто второго, где за Уложение целиком, вместе с царем, проголосовали пятьдесят восемь процентов граждан. Коронация в девяносто третьем. Все это я спокойно вписывал, отвечая на вопросы. Не зря половину лета просидел над учебниками до рези в глазах.

Подтверждающую часть я закончил в числе первых и даже успел перепроверить, не наврал ли где в датах. Не наврал. Даты я брал из учебника, а не из головы, вот они и не путались.

А потом мы по команде вскрыли пакеты конкурсной части, и вот там стало интереснее.

Задания были составные и шли туго. Нужно было сравнить, объяснить, обосновать, и с этим я до поры до времени справлялся.

Но вот потом дошел до вопроса о войнах конца века:

«Назовите государство, возглавившее иностранный контингент в Афганистане. Объясните, как затяжная военная кампания повлияла на внутреннюю политику этого государства и соотношение сил в холодной войне».

«Советский Союз» я чуть не вписал почти сразу, причем на автомате. В моем мире тут и раздумывать было не о чем. Декабрь семьдесят девятого, ввод войск, девять лет войны, цинковые гробы, хмурые ребята-афганцы в тельняшках в каждом дворе — это сидело во мне глубже всякой зубрежки.

Вот только мир был не мой. В этой версии моей страны Союз в декабре семьдесят девятого никого никуда не вводил, помог Кабулу оружием и советниками… и остался дома. Гражданская война там все равно шла, и позже в нее под миротворческим флагом влезли американцы с союзниками — и увязли. Так что «Афган» здесь был чужой — американский.

Я вывел «США» и немного посидел, приходя в себя. Черт. Пятерка за зубрежку, двойка за рефлексы. Дальше пошло легче. Написал, как американцы увязли в Афгане и во что это им встало. В учебниках это расписывалось подробно, так что объяснение я собрал по памяти и писал уже спокойно.

Через страницу, в задании о мирном атоме, я снова чуть не дал маху:

«Назовите АЭС, на которой произошла крупнейшая атомная катастрофа восьмидесятых годов. Укажите причины аварии и объясните два ее последствия для международной энергетической политики».

Опомнился я, когда на черновике уже стояло «Черно…».

Зачеркнул. Здесь это слово не значило ничего страшного. Та станция работала себе спокойно, и мало кому в Союзе это название что-то говорило.

Нет, тут крупнейшая авария восьмидесятых случилась за границей, на другой АЭС, и это я помнил твердо. Помнил даже, что не у американцев, хотя рефлекс тут же подсунул мне их старую аварию, ту, что была в моем мире в семьдесят девятом. А вот название… Название я тогда проглядел, и теперь на его месте в памяти была дырка. А без него рассыпалось и остальное: причины с последствиями цеплялись за станцию, о которой я ничего не знал.

Я оставил место под этим заданием пустым и пошел дальше. Таких дырок набралось еще две. Спрашивали не просто о событиях, тут требовались все подробности: точные даты, фамилии, предпосылки и последствия. Знать-то я их знал, вот только по истории своего мира.