Коновал - Виктор Гросов

— У царевича «больной» был живой, — ответил я. — Ошибку там видно и еще можно поправить. Мертвец же ничего не подскажет. Набрешу тебе сейчас сгоряча, ткну пальцем в первого попавшегося и сам же потом виноватым останусь.

Бельский смерил меня тяжелым взглядом. Он постоял, разглядывая синюшное лицо служки, и сплюнул под ноги:

— Пошли.

Перед выходом я задержался возле скрюченного парня и ремня. Банки с мазью так и стояли на лавке. Все это я постарался запомнить до мелочей, после чего вышел под серое ноябрьское небо.

Даже под дождем легче не стало, хотя со скотиной все было проще. Если дохла корова или падала лошадь, я занимался делом: выяснял причину и при необходимости вскрывал брюхо. Выводы запоминал на будущее.

С человеком оказалось хуже. Я же помню этого висельника. Его можно было обвинить в чем угодно: с поджатыми коленями он висел на перекладине и уже никому не возразил бы.

Неделя задалась: Государь с умирающим царевичем, теперь вот висельник. Такими темпами дойдет и до коровьего мастита — хоть передохнуть дадут.

Бельский шел молча, не оглядываясь. Мы миновали двор и поднялись на крытое крыльцо. Богдан привел меня в небольшую клеть с дубовым столом и лавкой; у стены стоял сундук. Стрелец остался караулить у входа.

Богдан Яковлевич сел за стол и указал мне на лавку. Заговорил он не сразу. Молчать Бельский умел выжидательно: иной от такого начинал говорить еще до самого допроса.

Прежний Сухой, должно быть, легко выдерживал такой взгляд. А вот мне пришлось приложить усилие. Я сел, пристроив больную руку на колене; под повязкой от сырости опять заныло. Я все еще помнил синюшные пальцы служки и горшки на лавке.

Наконец Бельский поднял голову:

— Я тебя, Арсений, давно знаю. Потому и чудно мне.

Он провел широкой ладонью по старой зарубке на столе.

— С конями ты дело знал, тут спору нет. В походе первым видел, коли жеребец шаг ломает. Мог копыто расчистить, засечку промыть. За гнилое сено конюшему в морду давал. Возле коневалов вертелся. Я не лез: знает человек службу — и ладно.

Богдан уставился на меня:

— Только дальше конюшни ты прежде носа не совал.

А, вот оно что, начался допрос. Отступать было некуда, и я выбрал самый простой ответ, он уже пару раз помогал:

— Так меня прежде к царским детям и не звали.

Бельский поморщился:

— Вот то-то и оно. Поставили к постели — Сухой про живое серебро рассуждает, лекарям заморским руки связывает. Еще и про удар в темя знает. Над мертвецом встал и сразу осторожничать начал, ровно грамотный приказной.

А ведь Бельский всерьез говорил. Он проверял каждое слово и явно искал, где я проколюсь.

— С живым виднее, Богдан Яковлевич, — сказал я заученную отмазку.

— Чем виднее?

— Живой откликается. Воды дал — держит либо рвет. С конем так же: бережет ногу — снимаешь подкову и ищешь причину. Мертвец смолчит. Ежели с первого взгляда ошибся, так дураком и останешься.

Бельский слушал нахмурившись.

— Откуда в тебе эти рассуждения взялись?

Откуда-откуда…

— От стойла, — буркнул я.

Он скривил губы. Мне приходилось держаться за то немногое, в чем я был уверен. Прежний Сухой действительно много понимал в лошадях. Я без раздумий мог перехватить нервного жеребца за храп или поднять бабку, когда конь берег ногу. Помнил даже запахи дегтя и сена.

— За столько лет насмотришься, — добавил я. — Один конь от дурной травы брюхом мается. Другому рану мажут чем попало, а через три дня гной хлещет. Люди лаются, а ты на коня смотришь. Поневоле запомнишь.

Бельский помолчал, разглядывая меня из-под бровей.

— Под Владимиром помнишь кобылу рыжую?

Вопрос был с подвохом. Висок отдало болью. Я вспомнил мокрую рыжую шерсть и отек над путом.

— Правую заднюю берегла, — сказал я. — После переправы сильнее разнесло. Ты тогда велел с обоза другую взять.

Бельский прищурился:

— Не велел я. Ты сам ее скинул, а мне уж на ночлеге доложили.

Я повел плечом:

— Стало быть, спутал. Давно было.

Он не стал ловить меня на слове, напомнил следом о гнедом мерине, которому кузнец хотел резать плечо из-за хромоты. Тут я вспомнил имя кузнеца — Федька Кривой — и камешек у стрелки копыта под замятой подковой.

Я рассказал только то, что сразу вспомнилось, и не стал увлекаться подробностями.

Старую службу я помнил достаточно хорошо, и Бельский немного успокоился. Теперь он хотел понять, откуда конюх набрался лекарских знаний.

— Ладно, копыта, — медленно проговорил он. — Раны конские тоже ладно. Почему ты запретил пускать царскому сыну кровь? Откуда это конюху знать?

На этом вопросе я едва не попался. Стоило заговорить про давление или потерю плазмы — и меня потащили бы в пыточную. Ладно, сейчас подберем нужные слова.

— Кони после нутряного кровотечения и поноса быстро сдыхают, — ответил я, глядя на него. — В обозе раненые стрельцы гибли так же. Если человек от боли едва дышит, а ему еще жилу вскрывают, он быстрее сдохнет. Отчего так — Бог весть, зато связь прямая.

Бельский поскреб бороду:

— А про сребро откуда догадался?

— Десны у него гнили, слюна текла. Ежели от мази рот в язвах, большого ума не надо, чтобы понять: отрава.

Он принял ответ, а потом внезапно назвал имя:

— А Семена Овцына помнишь?

Я не успел подготовиться. Голову пронзила боль, я оказался в темной избе из памяти Сухого. На земляном полу лежал мужик со связанными за спиной локтями. Лицо превратилось в сплошной синяк, губа была разбита до зубов. Прежний Сухой стоял над ним. На правом сапоге темнела кровь, он медленно вытирал тряпицей костяшки кулака.

В висок ударило так, что я дернулся.

— Вспомнил? — негромко спросил Бельский.

— Избу помню, — выдавил я сквозь боль. — Мужика на полу в веревках и себя возле него.

— Имя его знаешь?

— Нет, — с трудом ответил я. От боли меня повело.

— За что брали?

— Не помню, Богдан Яковлевич. Как отрезало. Видать, посохом выбило.

Бельский дожимать не стал, меня замутило еще сильнее.

— Тот человек после твоих рук все сказал, — негромко сказал он. — И он такой был не один.

Висок снова отдало болью. Я так понимаю, что на опричной службе прежний Сухой был палачом