Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

— Корпус «Б», — так же тихо ответил я. — По плану Козлова, сектор номер четыре находится в подвале под психиатрическим отделением. А оно, как правило, располагается в отдельном корпусе.

Мы двинулись по заросшей аллее. Лиза катила моё кресло уверенно, ловко объезжая ямы и обломки кирпичей. Света шла позади, прижимая к груди кастрюлю с пирожками — видимо, они служили ей своеобразным амулетом.

Корпус «Б» выделялся среди остальных зданий. Длинный, одноэтажный, с облупившейся белой плиткой на фасаде. Над входом висела ржавая табличка: «Психиатрическое отделение. Палаты № 1–12». Дверь была приоткрыта. Из темноты нутра здания тянуло сквозняком, несущим сладковатый, гнилостный запах. Запах, который я знал слишком хорошо, — запах некротизированной ткани.

— Лёха, дай фонарь, — скомандовал я.

Ординатор щёлкнул выключателем, и луч света заплясал по стенам коридора. Стены были выкрашены в тот самый унылый зелёный цвет, который в советской медицине считали «успокаивающим», хотя на деле он вызывал лишь чувство безысходности. На полу валялись рваные истории болезни, пустые пузырьки из‑под аминазина и какие‑то жуткие ошмётки, которые даже разбирать не хотелось.

Мы въехали в коридор. Гулкое эхо от колёс кресла разносилось по всему зданию. И вдруг я услышал тихий, монотонный звук — белый шум. Он шёл не из моей головы, а откуда‑то извне. Он доносился из палат, из всех палат сразу.

— Что это? — Света вцепилась мне в плечо. Её пальцы были ледяными. — Александр Сергеевич, там кто‑то есть…

Я жестом приказал всем замолчать. Подъехал к первой двери. Палата № 1. Дверь была сбита с петель. Луч Лёхиного фонаря скользнул внутрь, и у меня пересохло в горле.

В палате сидели люди — человек десять. Они были одеты в истлевшие больничные пижамы, сидели на кроватях, на полу, на подоконниках. И все они были абсолютно неподвижны. Не мёртвые — живые: грудные клетки мерно поднимались и опускались, глаза были открыты. Но в этих глазах не было ничего — только абсолютная пустота. Кататонический ступор, да ещё в промышленных масштабах.

— Господи, — выдохнула Лиза, заглядывая мне через плечо. — Они же… они здесь с девяностых? Как они вообще живы?

— Проклятие, — коротко ответил я, вглядываясь в их лица. — Оно не даёт им умереть. Но и жить не позволяет.

Система в голове снова выдала полосу белого шума, и я вдруг понял, что именно эти люди его и излучают. Их мозг был отключён от реальности, но продолжал генерировать этот шум, забивая мои каналы связи. Это были не пациенты. Это были приёмники — радиолампы, которые забыли выключить.

— Идём дальше, — я кивнул Лизе. — Здесь опасно находиться долго.

Мы двинулись по коридору. В каждой палате повторялась одна и та же картина: неподвижные фигуры, пустые взгляды, лёгкое покачивание из стороны в сторону. При этом они не обращали на нас никакого внимания. Мы могли бы маршировать с оркестром — им было всё равно. Их связь с миром была разорвана.

Но кто её разорвал?

Ответ нашёлся в кабинете главврача, который мы обнаружили в конце коридора. Дверь была заперта, но моя каменная левая рука легко выломала замок — дерево давно сгнило, а металл проржавел. Внутри царил хаос: бумаги на полу, разбитый сейф, опрокинутый стол. Но на стене висела фотография: пузатый мужчина с усами щёткой и взглядом садиста. А на столе лежал его дневник — толстый, в кожаном переплёте. Я открыл его. Правая рука ещё слушалась.

Записи были сумбурными, но в этом бреду проглядывала леденящая кровь логика. В девяносто первом, когда Союз рухнул, институт остался без финансирования. Пациенты бунтовали, персонал разбегался. И главврач нашёл «оригинальный» способ успокоить палаты. Он делал пациентам транскортикальную лоботомию. Только не классическим ледорубом, а осколками — осколками того самого аномального матрикса, который добывали в четвёртом секторе.

Кусочки проклятой ткани вбивались в лобные доли, навсегда отключая эмоции, волю и связь с реальностью. Пациенты становились послушными куклами: они не кричали, не требовали еды, не бунтовали. Они просто существовали. Система модифицировала их мозг, превращая в передатчики белого шума, который теперь глушил и мою Систему.

— Какой ужас, — всхлипнула Света, заглядывая в дневник. Её глаза снова наполнились слезами. — Как можно так поступать с людьми? Они же живые…

— Уже нет, — отрезал я, захлопывая дневник. — Они куклы. Манекены, которые дышат. Нам нужно спуститься в подвал. Лёха, ищи люк.

Лёха нервно закивал и начал водить лучом фонаря по полу. Люк нашёлся за шкафом — тяжёлый, чугунный, с кольцом. Открыть его оказалось непросто, но вчетвером мы справились. Из чернеющей дыры пахнуло холодом и озоном — тем самым кислым запахом, который я помнил по рассказам отца.

— Я пойду первой, — решительно заявила Лиза, забирая у Лёхи фонарь и доставая из кармана тяжёлый разводной ключ. — Саша, ты следом. Лёха и Света — наверху, прикрываете выход.

— Лиз, я не могу… — начал было Лёха.

— Наверху! — рявкнула она так, что эхо покатилось по коридору. В палатах никто даже не шелохнулся. Лёха сглотнул и кивнул, хватая Свету за руку. Та послушно встала рядом с ним, прижимая пирожки к груди, словно пулемётную ленту.

Лиза спустилась по ржавой лестнице. Затем приняла мою коляску, которую мы с трудом спустили на верёвках, а потом уже и меня. Подвал встретил нас гулом. Здесь белый шум был сильнее: он вибрировал в костях, заползал в уши, вызывал тошноту.

«ШШШ… ПОТЕРЯ… ШШШ… ВЕКТОР… ОШИБКА…»

Система в голове захлёбывалась. Я был почти слеп и глух к своим внутренним подсказкам.

— Куда? — шёпотом спросила Лиза, озираясь. Подвал был длинным, уходящим в обе стороны. Стены покрывала какая‑то склизкая субстанция, слабо фосфоресцирующая в темноте. Не грибы, не мох — что‑то органическое, пульсирующее.

— Направо, — я кивнул в сторону, где свечение было ярче. — Чувствую. Там.

Она покатила меня по бетону. Гул нарастал. Пульсация на стенах становилась всё быстрее, словно мы приближались к сердцу этого чудовищного организма. И тут мы выехали в огромный зал.

Это была общая палата, только не для обычных пациентов, а для «особых». Под потолком висели остатки ржавых цепей. Вдоль стен стояли каталки с ремнями. А в центре, прямо на полу, сидела она.

Девушка лет двадцати на вид, в изодранной больничной сорочке. Спутанные, грязные волосы закрывали лицо. Она сидела в позе эмбриона, обхватив колени руками. Кататонический ступор — как у остальных, только глубже, гораздо глубже. Вокруг неё на полу был начерчен круг.

— Саша, не подъезжай близко, — Лиза остановила кресло, её рука с ключом напряглась. — Она может быть опасна.

— Она в