Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

к люку, из которого мы попали в этот зал. — И зачистят они не только отклонение, но и нас вместе с ним, чтобы не было свидетелей. Нам нужен четвёртый сектор. Главврач. Его кабинет. Его архивы. Кто‑то же должен был управлять этим кошмаром. Если он нашёл способ «консервировать» людей, возможно, там есть данные и по моему состоянию.

— Я с тобой, — тут же кивнула Лиза.

— И я… — пискнула Света. Она сидела на корточках у стены, прижимая к груди почерневшую от времени кастрюлю. Вишнёвые пирожки, видимо, уже не казались ей надёжным оружием. — Только, может, я останусь здесь, прикрывать тыл?

— Света, — я посмотрел на неё. — Иди к Лёхе. Наверх. Если через час мы не вернёмся, уезжайте на «уазике» и звоните в полицию. Хотя нет, в полицию не звоните. Просто уезжайте.

Лёха сглотнул, но возражать не стал. Он схватил Свету за руку и потащил к ржавой лестнице. Я слышал, как они торопливо карабкаются наверх, как скрипят ржавые ступени. Хоть кто‑то будет в относительной безопасности.

Мы с Лизой остались одни в гудящем подвале. Белый шум здесь был слабее, словно та черноглазая девушка была его эпицентром, и с её уходом интенсивность упала. Система в голове перестала выдавать сплошной белый шум, теперь она мерцала, как неисправная лампа.

«СИНХРОНИЗАЦИЯ… 14%… ШШШ… ПОПЫТКА ВОССТАНОВЛЕНИЯ…»

Хоть что‑то. Я снова мог ориентироваться в пространстве, хоть и без привычной точности.

— Куда теперь? — Лиза встала за спинкой кресла, готовая толкать его вперёд.

— Этот зал — общая палата для «особых», — я указал на темнеющие провалы в стенах. — Должна быть служебная зона. Технические помещения, кабинет старшей медсестры… и операционная. Лоботомию не делают на полу. Нужен стерильный бокс, освещение, стол. Ищем дверь с табличкой «Оперблок» или «Процедурная».

Мы двинулись вглубь подвала. Коридор сужался, стены здесь были облицованы грязной жёлтой плиткой, кое‑где отвалившейся и обнажавшей почерневший кирпич. Пахло всё сильнее. Не просто сыростью. Пахло формалином, спиртом и чем‑то ещё, неуловимо медицинским, но извращённым. Запахом, который бывает в морге после вскрытия особо запущенного трупа.

Коляска гремела по неровному бетону. Моя левая рука, тяжёлая и мёртвая, мерно покачивалась в такт движениям, напоминая о себе. Правая рука сжимала скальпель, который я зачем‑то взял из кабинета главврача наверху. Смешно. Хирург в инвалидном кресле, со скальпелем, каменной рукой и опухолью в сердце. Идеальный пациент для психушки. Только психушка осталась где‑то позади, а впереди был её мрачный, пульсирующий фундамент.

— Саша, — голос Лизы стал тише, она наклонилась к моему уху. — Я видела, как ты упал. Эта боль… она была настоящей?

— Абсолютно, — я стиснул зубы. Очередной толчок боли пронзил грудную клетку. Тик‑так. — Но я хирург, Лиз. Я умею работать с болью. Главное — не дать ей отключить мозг.

Мы проехали мимо нескольких закрытых дверей. На одной висела табличка «Материальная», на другой — «Бельевая». Обе были заперты на ржавые амбарные замки. Но третья дверь отличалась. Она была обита железом, как сейфовая. На ней висела потёртая, но читаемая табличка: «Хирургический блок. Сектор 4. Посторонним вход воспрещён».

— Вот оно, — я кивнул Лизе. — Выломай замок.

Лиза не стала спрашивать, есть ли у меня ключ. Она просто взялась за дело. Её разводной ключ влетел в механизм с силой, достойной автомеханика. Металл скрипел, ржавчина крошилась. Через минуту тяжёлый замок с лязгом рухнул на пол, подняв облачко рыжей пыли.

Дверь поддалась со скрипом, от которого у меня заныли зубы. За ней была кромешная тьма. Лиза щёлкнула фонарём, и луч света прорезал мрак.

Я ожидал увидеть кровь на стенах, ржавые крюки и горы костей. Киношный ужас. Но реальность оказалась куда страшнее своей киношной банальщины.

Это была операционная. Идеально чистая, почти стерильная, словно время здесь остановилось. Белый кафель, блестящий никелем хирургический стол, бестеновая лампа, операционный микроскоп. Всё было на своих местах. Но в этой стерильности крылось нечто глубоко противоестественное.

Вдоль стен стояли стеклянные шкафы. Внутри них, в специальных ячейках, лежали инструменты. Но не обычные скальпели и зажимы. Это были осколки. Точно такие же, как те, что мы видели в дневнике главврача. Чёрные, матовые, с неровными, острыми как бритва краями. Они были аккуратно разложены на бархатных подушечках, как драгоценности. Только это были не драгоценности. Это были скальпели. Скальпели из аномального материала.

Я подъехал ближе к столу. На нём не было крови. Но на хромированной поверхности лежала кожаная папка с застёжкой и толстый глянцевый журнал, похожий на операционный протокол.

— Лиз, свет сюда, — скомандовал я, тянясь к папке правой рукой.

Лиза поднесла фонарь. Я раскрыл журнал. Почерк главврача — мелкий, аккуратный, врачебный. С первых строк я понял, что мой мозг был прав. Это была не просто палата пыток. Это был медицинский эксперимент.

«Трансорбитальная лоботомия, — читал я вслух, а голос мой эхом разносился по стерильному залу. — Усовершенствованный метод Фримена. Цель: удаление чувства страха».

Лиза замерла, не дыша.

— Исторический контекст, — продолжил я, переворачивая страницу. Врачебное образование давало о себе знать, я мгновенно считывал суть написанного. — Уолтер Фримен, сороковые годы. Лоботомия ледорубом. Он вбивал хирургическое долото через верхнюю глазницу, прямо за глазное яблоко, в лобные доли. Разрушал белое вещество мозга. Лёгкий взмах молотка — и пациент превращался в овощ. Фримен считал, что так лечит шизофрению. А этот ублюдок… — я ткнул пальцем в запись главврача, — этот ублюдок приспособил метод для борьбы с отклонением.

Я перелистнул ещё несколько страниц. Записи становились всё более лихорадочными.

«День 42. Пациент № 12. Истерика. Прогноз неблагоприятный. Использован осколок № 3 (класс „А“), — читал я, чувствуя, как внутри закипает холодная, чёрная злость. — Осколок введён через глазницу. Траектория: верхний квадрант, угол 45 градусов. Контакт с лобной долей. Изменение структуры материала запустило местное отмирание тканей миндалевидного тела».

Миндалевидное тело. Амигдала. Центр страха в мозге.

— Он не убивал их, Лиз, — я оторвался от чтения и посмотрел на Лизу. В её глазах, отражавших свет фонаря, плескался ужас. — Он вырезал им страх. Точнее, не вырезал, а «выжигал» его особой энергией осколка. Осколок работал как скальпель, только не на физическом уровне, а на уровне работы нервной системы. Он разрывал связи в лимбической системе.

— Но… — Лиза запнулась, её голос дрожал. — Но они же в ступоре. Они как зомби.

— Ступор — это побочный эффект, — я похлопал каменной левой рукой по подлокотнику, издав глухой стук. — Когда ты удаляешь амигдалу, ты не просто убираешь страх. Ты отключаешь механизм выживания. Страх — это не просто то, что заставляет тебя