Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

слабое биолюминесцентное свечение глубоководных медуз. Красиво. Если не думать о том, что эта слизь — побочный продукт аномальной активности и что каждый её квадратный сантиметр теоретически может заразить тебя проклятием.

Система в голове мерцала рябью, как неисправный монитор. Белый шум от тех «законсервированных» пациентов наверху всё ещё давил на каналы связи, но здесь, глубже, он был слабее. Отдельные строки прорывались сквозь помехи:

«СИГНАТУРА ОСКОЛКА_05: 60 %… ШШШ… НАПРАВЛЕНИЕ: СЕВЕРО‑ВОСТОК… ШШШ… РАССТОЯНИЕ: 180 м…»

Сто восемьдесят метров. Совсем близко. И в то же время — целая вечность, если ты в инвалидной коляске с одной рабочей рукой и опухолью в сердце.

Жека остановился. Резко, будто налетел на невидимую стену. Его тело дёрнулось, и из обрубка хлынула тёмная, почти чёрная кровь. Не та маслянистая дрянь, что капала раньше, а именно кровь — густая, тёмная, венозная. Она лилась на пол, и Жека зашатался.

— Жека! — я подъехал к нему, схватил за здоровую левую руку. Кожа была холодной, липкой от пота. Пульс на запястье — частый, нитевидный. Шок.

— Кажется… кажется, ёкнуло, — прохрипел он, и его колени подогнулись. Я едва успел удержать его, но моя правая рука была слабой, состарившейся, и Жека рухнул на колени, потом завалился набок. Его обрубок дёргался, разбрызгивая кровь.

— Лиза, свет! — рявкнул я.

Луч фонаря вырвал из темноты жуткую картину. Жека лежал на спине, его правый обрубок был направлен вверх, и из него била тёмная струя. Пульсирующая, ритмичная. Артериальное кровотечение. Проклятая ткань разъела стенку подмышечной артерии изнутри, и теперь кровь уходила наружу, смешиваясь с чёрной аномальной жижей.

Я бросил коляску. Буквально — упёрся правой рукой в подлокотник и сполз на пол, на колени. Ноги не работали, но верхняя часть тела ещё функционировала. Я подполз к Жеке, и мой мозг автоматически переключился в режим экстренной хирургии. В полевых условиях. Без света, без инструментов, без наркоза. Только скальпель, мои руки и бетонный пол.

— Перевязочный! — крикнул я Лизе.

— У меня только бинт! Аптечка в машине! — её голос звенел от напряжения.

— Неси!

Она бросилась по коридору. Я слышал, как её шаги удаляются, гулко отдаваясь эхом. Я остался один с умирающим гопником. Его глаза закатывались, губы посинели. Кровотечение было обильным — я оценивал потерю в полтора, может, два литра. При весе Жеки в семьдесят пять килограммов это критическая потеря. Через три минуты он потеряет сознание. Через пять — умрёт.

— Не вздумай сдыхать, — процедил я, прижимая пальцы правой руки к обрубку. Кровь была горячей, скользкой, и между ней и чёрной аномальной жижей я чувствовал разницу. Кровь была живой, тёплой, человеческой. Жижа — холодной, маслянистой, мёртвой.

Жека застонал. Его левая рука — единственная, уцелевшая — вцепилась мне в запястье. Сильный, отчаянный хват.

— Доктор… — просипел он. — Мне страшно, Доктор…

Страх. Ему было страшно. В отличие от тех бедолаг наверху, у которых главврач вырезал амигдалу, Жека боялся. И этот страх означал, что он ещё жив. Страх — это жизнь. Парадокс, который не преподадут ни в одном медицинском университете.

— Держись, — я снял ремень с его брюк и перетянул обрубок выше места кровотечения. Жгут из ремня — классика. Грубая, но эффективная. Кровотечение уменьшилось, но не остановилось. Кровь продолжала сочиться, потому что ткань обрубка была неровной, рваной. Проклятая масса как будто разжевала его руку и выплюнула.

Лиза вернулась с аптечкой. Бинт, стерильные салфетки, адреналин, жгут Эсмарха. Я схватил бинт, начал обматывать обрубок. Бинт мгновенно пропитывался кровью, превращаясь в красный ком.

— Не держит, — я сквозь зубы матерился, наматывая слой за слоем. — Ткань слишком рваная. Кровь уходит сквозь поры проклятой массы. Она как губка.

— Что будем делать? — Лиза стояла на коленях рядом, прижимая фонарь к полу. Её лицо было белым, но руки — твёрдыми. — Саша, он теряет кровь.

Я посмотрел на бинт. Он почернел. Прямо на глазах — белая марля темнела, гнила, расползалась нитями, будто кислота разъедала хлопок. Проклятая кровь Жеки уничтожала обычные материалы. Это не было обычным кровотечением. Это было аномальное кровотечение, и обычная хирургия здесь пасовала.

— Нить, — сказал я. — Мне нужна хирургическая нить. Рассасывающаяся. Полигликолид. Или шёлк. Что угодно.

— В аптечке только пластырь и бинт, — Лиза открыла коробку и высыпала содержимое на пол. Пластырь, бинт, таблетки анальгина, пузырёк йода. Никакой нити. Мы в подземелье заброшенного НИИ, а не в операционной.

— Чёрт, — я ударил каменной рукой по полу. Бетон треснул. — Чёрт, дьявол, сука!

Жека хрипел. Его пульс падал. Я чувствовал это под пальцами — редкие, слабые удары, как последние капли дождя. Ему оставалось минут семь, может, десять. Потом — клиническая смерть. И я даже не смогу провести реанимацию, потому что у меня не работает нижняя половина тела, а непрямой массаж сердца одной рукой — это из области фантастики.

Мне нужна была нить. Не обычная, не медицинская. Нить, которая не сгниёт в проклятой крови. Нить, которая выдержит контакт с аномальной тканью. И такая нить была. Прямо здесь. Прямо на мне.

Моя левая рука.

Чёрная, обсидиановая, нечеловеческая плоть. Проклятая ткань, которая прижилась в моём теле, которая стала частью меня. Она не гнила в собственной аномальной среде. Она была устойчива. Она была идеальным материалом.

Я посмотрел на свою левую руку. Тяжёлую, каменную, с пульсирующими фиолетовыми венами. Если оторвать от неё кусок, достаточно тонкий и длинный, его можно использовать как хирургическую нить. Аномальная нить для аномальной раны. Симметрия, которая могла бы понравиться даже Козлову — если бы у него остались мозги.

— Саша, что ты делаешь? — Лиза схватила меня за правое плечо. — Ты не…

— Тише, — я поднял левую руку и приставил скальпель к её поверхности. Лезвие упёрлось в чёрную, блестящую плоть. Она сопротивлялась — я помнил это ощущение. Ткань тянулась за лезвием, цеплялась, не хотела отпускать. Как живая.

— Саша! — Лиза дёрнула меня. — Ты не можешь резать свою руку! Это…

— Это единственный вариант, — отрезал я. — Обычная нить сгниёт в его крови за тридцать секунд. Ты сама видела, что случилось с бинтом. А моя ткань — аномальная. Она не подвержена разрушению. Если я отрежу полоску, достаточно тонкую и длинную, я смогу использовать её как шовный материал.

— Но это твоя плоть! Ты же…

— Я хирург, Лиз. Хирурги используют то, что под рукой. А под рукой у меня — моя собственная проклятая конечность. Прелесть ситуации в том, что левая рука не чувствует боли. Она мертва. Для меня это всё равно, что отрезать кусок от манекена.

Это была